Чтение онлайн

— А в чемодане не бомба? — спросил отзвонившийся Оладько.

— Думаю, в нем пять миллионов, — предположил Рябинин.

— Откроем?

— При понятых.

— Молодец, лейтенант, — похвалил Леденцов.

Художник устало закрыл глаза. Душно в подвале… Следователь — штатский, высокий опер — капитан… Кто же тут лейтенант? Майор оговорился. Викентий открыл глаза, но Леденцов смотрел на Машу.

— Кто… лейтенант? — хрипло спросил Викентий.

— Она, — подтвердил Леденцов, улыбнувшись Маше, и, видя, что художник не схватывает, разъяснил: — Мент она, мент!

За все это время Маша не сказала ни слова, делаясь все бледнее. Красного цвета в палитре Викентий не любил… Ее белая брючина выше колена алела на глазах. Маша пошатнулась. Леденцов подхватил ее и рявкнул:

— Несем в машину, ребята!

Три дня Викентий метался по мастерской без дела и, в сущности, без мыслей. Тоска — это состояние, болезнь или наваждение? Она тянула душу, хотелось се сбросить или выразить. Художник может выразиться только на полотне… Какой тоска будет в красках: черной птицей, веревочной петлей или могильным крестом?

Но она уже есть…

Викентий бросился в проем и раскрыл картину. «Взгляд». Но кого? Взгляд тоски: взгляд черной птицы, сидящей на могильном кресте с веревочной петлей в клюве?

Звонил телефон. Из милиции сообщили, что лейтенанта можно проведать — кость ноги оказалась не задетой. Викентий ринулся по ларькам и магазинам: пластиковый пакет с фруктами и конфетами он не нес, а волочил…

Больничная палата была на две койки. На одной в чинном ряду сидели следователь прокуратуры Рябинин, майор Леденцов и капитан Оладько. Они глянули на художника синхронно: мол, чего пришел? Но Викентий повернулся ко второй кровати…

Маша ему улыбалась. Бледное лицо на темном фоне, потому что черные волосы разметались по подушке, запорошив ее. Скул-ки стали еще нежней, и только посторонние люди удержали художника от инстинктивного желания прильнуть к ним. Полушепотом, чтобы посторонние люди не услышали, он опять-таки инстинктивно и несвязно оказал:

— Маша, это неожиданно… Но любовь приходит неожиданно…

— Любви всегда ждешь, Викентий. Неожиданно приходит ненависть.

— Маша, сейчас не время… Поправишься, я свои чувства докажу…

— Докажешь, что я тебе нравлюсь как женщина?

— И это. Любовь держится на сексе.

— Господи, ничего в мире бескорыстного…

Первым встал Рябинин.

— Братцы, я двинулся. Викентий, зайди ко мне в понедельник.

— Для допроса?

— Я пропишу тебе лекарство от гаптенов.

— Зачем… лекарство?

— Чтобы ты не будоражил женский электорат.

Рябинин ушел. Художник заговорил ему вдогонку:

— Я же признался, что полюбил женщину. Машу. И со старым завязано. Она милиционер… И я хочу сделать ей предложение.

— Чего предложить-то? — не понял Леденцов.

— Стать моей женой.

— Не советую.

— Почему?

— Капитан Оладько объяснит, а я отбываю.

Он кивнул Маше, посоветовал скорее выходить на службу и ушел. Викентий вопросительно уставился на Оладько. Тот нехотя заговорил:

— Видишь ли, она свирепая: отморозков лупит по мордасам.

— Маша?

— Видел же, как палит из пистолета. И главное, совсем не умеет варить кашу.

— Какую кашу?

— Гречневую.

— Женятся не ради еды.

— Ее и звать не Маша.

— Понимаю, это оперативная кличка.

— Ты хоть фамилию-то ее знаешь?

— Нет.

— Оладько она.

— Вы… однофамильцы?

— Хуже, она моя жена.

— Маша?

— Луша.

Влажный и обессиленный ком возник где-то в груди и начал подниматься по горлу к глазам. Художник напрягся, чтобы он не докатился до глаз и не застелил зрение. Маша говорила, что любовь — это духовное наслаждение. Он три дня тосковал по ней. Тоска по женщине — разве не духовное наслаждение? Но влажный обессиливающий ком…

— Пойдем, художник, ей надо отдыхать.

— Викентий, — позвала Маша слабым голосом.

Он подошел к ее изголовью. Может быть, она улыбалась; может быть, загрустила… Он плохо видел, потому что предательский ком достиг его глаз.

— Викентий, поцелуй меня…

Он поцеловал ее в губы — на них был вкус жасмина, словно она только что пожевала белый цветок.

Илья НОВАК

ИСПОЛЬЗУЕТ ЛИ ИМПЕРАТОРСКИЙ

СЫСКНОЙ ОТДЕЛ НЕЧИСТУЮ СИЛУ

Здесь что-то было не так, но Хорек Твюдж не мог понять, что именно. Он успел обегать все восемь лестничных пролетов центральной замковой башни, побывал на кухне, в погребах, на чердаке, в покоях для гостей и комнатушках слуг. Его помощники торчали вокруг замка в самых неожиданных местах и зевали со скуки.

Замок назывался Рэллок и стоял чуть ли не посреди Червовых Рощ. То есть Рощами они только именовались, на самом деле это были самые что ни на есть отъявленные заповедные леса, со всеми атрибутами заповедности, как то: глухие логи, секретные тропинки, лесные болота, мрачные чащи, чащобы и даже, как утверждали лесники, залетные бармаглоты. После геноцида, объявленного Императором, нечистые повывелись и здесь, но смутные слухи о какой-то тайной норе из подземной страны, через которую эмиссары нечистых просачиваются в страну надземную, не исчезали.