Чтение онлайн

— Реализм — это реализм, — прервал детектив.

— Что? Да, простите, я теряю нить, когда открываю рот…

— Понятно, — кивнул Манн.

— Знаете что… Вы лучше задавайте вопросы, а я…

— Это я и хотел предложить. Только постарайтесь отвечать коротко, хорошо? Да или нет. Согласны — не согласны.

— Да. Согласен.

— Альберт Койпер стал вашим другом?

— Нет. Как он мог стать другом? Он меня терпеть не мог, потому что…

— Но вы знали его настолько, чтобы предположить, что он не мог покончить с собой по какой бы то ни было причине?

— Да. То есть нет, не мог. Не было причин.

— Почему вы в этом уверены?

— Потому что… Послушайте, вы не те вопросы задаете. Спросите меня: с каким предложением вы пришли к Койперу одиннадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года?

— С каким же предложением вы пришли к Койперу одиннадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года? — едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться потенциальному клиенту в лицо, спросил Манн.

— С профессиональным. Альберт был замечательным копиистом. «Старуха с письмом»… Да, я уже говорил. А я в то время закончил цикл картин, шесть — если быть точным. Цикл называется «Фантазии перед заходом солнца».

— Погодите, — сказал Манн, вспоминая. — «Фантазии перед заходом», верно. Картины, которые семь лет назад сгорели вместе с типографией Кейсера? Художник — это были вы? — и Кейсер получили страховки, большую сумму, об этом писали в газетах.

— У вас хорошая память, — с уважением произнес Рит-велд. — Семь лет прошло — вы помните.

Манн отвел комплимент рукой, будто отодвинул в сторону возникшее перед глазами препятствие.

— Могу себе представить, что вы тогда чувствовали, — сказал он, просто чтобы что-то сказать и вызвать художника на откровенность. Он все еще не понимал, чего от него хочет Ритвелд.

— Не можете, — буркнул художник. — Я чувствовал вовсе не то, что вы представили. Видите ли, — я вам скажу, вы не страховая компания, я вас сам позвал, и вы обязаны сохранить профессиональную тайну, верно?

— Безусловно, — подтвердил Манн.

— Да, так я вам скажу… Этого никто не знает, ни одна живая душа, Альберт знал, конечно, и Кейсер тоже, но душа Альберта уже не живая, а Кейсеру говорить не резон, он, как и я…

— Вы хотите сказать… — начал Манн, догадавшись уже, какую тайну собирался поведать художник.

— Я хочу сказать, что мне ужасно не хотелось передавать в типографию оригиналы для работы, они были как дети, я любил их… Вы не поймете. А у Кейсера своя студия в помещении типографии, все необходимое для фотокопирования… В общем, это было для меня совершенно невозможно. А Кейсер согласился издать мой альбом, ему нужны были картины. Дилемма, верно? Я нашел решение. Пошел к Альберту и предложил работу. Он согласился, почему нет? Сделать копии — деньги, что он с меня тогда слупил, были чуть ли не больше, чем то, что я мог заработать на авторских с альбома! Но я пошел на это. Альберт работал в моей мастерской, ему понадобилось два месяца, замечательные оказались копии, одна к одной, я же говорю — у Койпера был фотографический глаз, а оттенков цвета он различал столько, сколько ни одному японцу не снилось. Я ему заплатил — и за молчание тоже. Знаете, он ведь мог меня шантажировать — потом, я имею в виду… Но это было не в его принципах.

— Иными словами, — художник мог говорить бесконечно, и Манн прервал его на полуслове, — вы передали в типографию не оригиналы, как было обусловлено, а копии шести картин, сделанные Койпером.

— Да!

— Кейсер был в курсе дела?

— Конечно. Он знал. Для него это не имело большого значения — копии были хороши, а при подготовке к печати все равно многое теряется, как ни старайся…

— И в пожаре сгорели копии, — сказал Манн. — По сути, вы надули страховую компанию на… Сколько вы получили?

— Сто восемьдесят тысяч гульденов. По тридцать тысяч за каждую картину.

— Хотя цена каждой копии была…

— Сто гульденов в базарный день.

— И Кейсер? Он тоже?

— Да, достаточно, чтобы восстановить типографию.

— Это был… м-м…

— Да вы что! Поджог? Чушь, глупость, бред! Неисправность электропроводки — работала комиссия, в полиции есть протоколы, произошла идиотская случайность: что-то искрило, а там краски, бумага… Вспыхнуло, как свечка. Дотла. От картин даже рамы не остались целыми.

— Понятно, — протянул Манн. — Случайность. Хорошо. Но страховку вы получили как за оригиналы.

— Точно. Я бы заплатил Альберту за молчание. То есть я думал, что он захочет, чтобы я… Он не знал, что сгорела его работа, а не моя. Но мог догадываться…

— И попытаться вас шантажировать.

— Да. Я был готов, но… Альберт ни разу за эти годы даже намеком…

— О существовании копий не знал никто?

— Кроме Альберта, Питера и меня. Никто. Ни одна живая душа.

— Значит… — протянул детектив, глядя на трещину в потолке; ему хотелось смотреть в глаза художника, увидеть его реакцию на то, что он сейчас собирался сказать, но Манн намеренно не делал этого, и не потому, что не стремился смутить собеседника, до смущения Ритвелда ему не было никакого дела, он испытывал себя, а не живописца — сможет ли он, специально тренировавший свой слух и нервную систему, услышать, ощутить, распознать шестым чувством истинные мысли человека, стремившегося скрыть то, что происходило в его черепной коробке.

— Значит, — кашлянув, повторил Манн, — подлинники картин сохранились, и, когда вы позавчера устроили вернисаж в галерее «Берке», они и были показаны публике?

Никакого движения. Художник даже не моргал, Манн был почему-то уверен в том, что, моргни Ритвелд, и это неслышное и мгновенное движение было бы его насторожившимися чувствами уловлено и проанализировано на подсознательном уровне, чтобы сообщить мозгу впечатление, готовое для выводов.

— Это были те самые картины, которые якобы сгорели в типографии семь лет назад, — уверенно продолжал детектив. — Но публике вы представили дело иначе — будто вы восстановили сгоревшие полотна по памяти, по настроению, по ощущениям, которые у вас сейчас, конечно, немного отличаются от тех, прошлых. Я не очень внимательно читаю страницы газет, посвященные искусству, но помню, что в «Таг» писали: Ритвелд не сумел повторить свое замечательное творение семилетней давности, в новых картинах нет того тепла, того света, той одухотворенности, они мастеровиты, они даже лучше написаны в смысле использования художественной техники нового времени, но те картины несли на себе печать гения, а новые — всего лишь тень таланта…

Ритвелд громко хлопнул ладонями по коленям, и Манн перевел взгляд на художника — тот был потрясен, щеки его стали румяными, как печеное яблоко, из полуоткрытого рта показался кончик языка, да, пожалуй, детективу удалось достичь нужного впечатления.

— Вы сказали, что не интересуетесь… — проговорил Ритвелд, глубоко вздохнув. — Но вы… повторили слово в слово то, что писал в «Таг» Вернер Терсон.

— Память у меня профессиональная, — пробормотал Манн. — Достаточно, знаете ли, один раз пробежать глазами…