Искатель, 2005 №3
Шрифт:
— Я о тебе знаю главное.
— Откуда?
— Из твоего объявления. Молодая, двадцать восемь лет. С образованием. Тебе нужен не просто мужчина, а истинный мужчина. Значит, ты не дура. И нужен не только для секса, а для серьезных отношений. И не на месяц или на год, а для долговременных. Верно?
— Да, так. Ну а про вас?
— Дорогая, я буду звонить ежедневно. В это же время. Твоих домашних не разбужу?
— Живу одна.
— Тогда до завтра, дорогая.
Теперь «дорогая» прозвучало мягче, без голосового напора. Инна села на диван, словно ослабела. Ослабеешь… Капитан из Мурманска. Внешностью не интересуется. Надо пошутить, что горбатая или кривоватая. Завтра, когда позвонит, если только позвонит. Его внешность Инну мало интересовала: для мужчины не внешность главное, а здоровье. Дохлых в капитаны не берут…
И этот вечер, и следующий день Инна провела в непонятном состоянии — словно выпила бокал шампанского. Она заметила, что шевелит губами, сочиняя те вопросы, которые надо задать. Их множество, но главных три: сколько ему лет, почему не женат и не пьет ли. Все-таки моряк.
Инне показалось, что она и на работу не ходила. В оговоренное время сидела у телефона, удерживая зуд в ногах. Почему в ногах, разве ей куда-то бежать?..
Напористый и веселый голос сообщил из трубки:
— Здравствуй, дорогая! Говорит Мурманск.
— Здравствуйте, Вадим, — удивилась Инна собственному радостному тону.
— Согласен дать интервью о себе.
— Возраст?
— Сорок.
— Вадим, извините за вопрос, но общероссийская проблема…
— Смелее!
— Не пьешь? — перешла она на «ты».
— На сейнере «сухой закон». А на берегу лишь по праздникам и по радостным дням.
Инна помялась. Зря спросила про пьянство: из-за хриплого голоса, но ведь моряк, ветра и воды. Да и хрипотца у него звонкая. Следующий вопрос, может быть, главный:
— Женат был?
— Развелись пять лет назад.
Она и не сомневалась, что мужчина сорока лет женатым побывал. Главным оказался следующий вопрос:
— Вадим, трудно представить, чтобы здоровый мужчина в цветущем возрасте не мог найти подругу…
— Уже нашел.
— Я серьезно…
— Дорогая, хочешь сказать, что только мужик с изъяном станет искать жену по объявлению?
— Столько одиноких женщин…
— Дорогая, а ты бы меня спросила, почему разошелся с женой.
— И почему?
— Я матрос, ухожу в море не на день и не на неделю. Какая жена выдержит? Моя не выдержала.
— Вадим, прости…
— Ладно, до завтра.
Неужели обиделся? Инна моряков считала людьми крепкими и даже грубыми. Ранимый матрос? Она виновата, заподозрив его в каком-то физическом недостатке. А вдруг больше не позвонит? Ведь других звонков не было…
Но на следующий день, минута в минуту, видимо, по какому-то морскому хронометру Инна услышала из трубки: «Здравствуй, дорогая!» Ни тени обиды. Она вздохнула радостно. Не дождавшись ее слов, Вадим озадачил:
— Дорогая, тебе не кажется, что ты занимаешься сексом по телефону?
— Разве?
— Не пора ли сблизиться?
— Как?
— Путем через железную дорогу.
— Не понимаю…
— Мой сейнер встал на ремонт, а я в отпуске. Ну, прикинь!
— В смысле…
— Да, в этом. В понедельник встречай мурманский поезд.
— Как я тебя узнаю? — вырвалось у нее.
— А сердце на что? Подскажет. Стой в зале ожидания под часами и никуда не отходи.
И разговор оборвался. Или сердце оборвалось? До понедельника время есть, но и дел возникло множество. Сперва Инна прилипла к телефону и выяснила, когда прибывает мурманский поезд. А потом пошли нервным косяком вопросы…
Встречают ли мужчин, да еще незнакомых, с букетом цветов? Целуют ли их, незнакомых? Везут ли их с вокзала сразу домой? Угощают кофе или готовят обед? Прилично ли купить бутылку водки? А что надеть? А сходить к парикмахеру?..
14
Удивляюсь своей памяти — плохая. Пока не касается уголовных дел. Ведь помню все крупные преступления, многих обвиняемых, ярких свидетелей и выезды на места происшествий. Сейчас допрашиваю десяток человек по разным делам, по двум сложным: взрыв в клубе и хищение картины. Ни секретаря у меня, ни компьютера — все держу в голове. Да и не стал бы во время допроса тыркаться в компьютер и нарушать контакт с человеком.
Кража полотна Кандинского вызвала шумный интерес — убийства так не будоражили. Информацию дало телевидение и все газеты. Звонили мне постоянно из Центральной прокуратуры, из Союза художников, коллекционеры, из музеев страны, даже из-за границы. Отвечать пока было нечего. Дело не в тайне следствия, а не было ни зацепок, ни намеков. Я уже допросил всех причастных лиц: реставраторов, смотрителей залов, охранников, уборщиков… Администрацию музея, искусствоведов, художников-копиистов…
И никак не распутать с уборщиками, поскольку временных оформляли кое-как. Например, по ведомостям проходит один человек, а работает десять студентов — деньги потом делят на всех.
Я набрал книг и справочников по искусству. Найду ли что-нибудь полезное и когда их прочту? На расследование мне отпущено всего два месяца. И тогда вспомнился художник, специалист, отменный советчик…
Он встретил меня… Точнее, полу-встретил, полуоткрыв дверь и как бы полу-впустив.
— Анатолий Захарович, заняты?
— Нет.
— Не рады моему визиту?
— Визит кого, следователя прокуратуры?
В прошлый же раз я обозначил свою должность. Ну и что? Обывательская неприязнь к органам правопорядка?
— Анатолий Захарович, не любите следователей?
— Когда приходят не по служебным делам.
— А я, думаете, по служебным?
— Картину-то в музее украли…
— Анатолий Захарович, вы несправедливы: я познакомился с вами в музее и заходил еще до хищения картины.
Он что-то промычал, давая мне проход. Я же поймал себя на маленькой лжи, вернее, на недоговоренности. Пришел ведь советоваться именно насчет картины, о чем надо сказать прямо. Но художник, проведя меня в гостиничную комнатенку, не то удивился, не то возмутился: