Чтение онлайн

— Это какая марка? — спросила девица, похоже, одна из тех, которые ночью вообще не спят.

— «Феррари».

— О!

— Не «О», а не моя.

— Тогда что вы в ней делали?

— Спал, охранник я.

Он не стал объяснять, что был нанят на одну ночь, за которую вечером получит с хозяина деньги.

— А как вас звать? — не поверила девица.

— Пузырек.

— Пузырь, что ли? — хихикнула она.

— Пузырь будет Витька-крупный, а я Пузырек.

— Такое имя?

— Кликуха, я люблю пузырьки с боярышником, лекарство такое.

— Как можно любить лекарство?

— А оно на спирту.

Девица поверила, что он не хозяин автомобиля, когда его разглядела: небритый, одет в армейский ватник, в какие-то разношенные ботинки… Вздохнув, она ушла.

Фифа, не слыхала про боярышник на спирту, который есть в любой аптеке. В понедельник Пузырек отведал водки, настоянной на брюкве. Бывшая жена чем только его не поила, чтобы отвадить от спиртного. Он лекарства принимал, терпел, пока супруга не применила какое-то снадобье, полученное из полости молодых поросят.

Пузырек тоже вздохнул. Денег не было даже на бутылку пива. Гвоздики, которые он вчера собрал с могил на кладбище, вчера продал — на бутылку хватило. Греха в этом он не видел, поскольку мертвым цветы ни к чему, а живому в радость.

Пузырек направился к логову. И, пока шел, улыбался от приятного, прямо-таки ласкового воспоминания от того, что случилось в прошлом месяце и что случается раз в году.

В тот день терся он в магазине. Его внимание привлек один зигзаг: мужик в одежке потерто-ношеной, видать, из секонд-хэнда, брал икру красную и колбасу копченую. Плюс маслины. Мужик-то черненький, сын гор. К нему вдруг подкатывается девица с предложением: «Милый, тебя к телефону». Который в «Мерседесе», стоявшем у магазина. Пузырек смекнул, что баба этого сына гор по утрам пьет кофе в постели.

Теперешняя жизнь так повернулась, что мохнорылые толстосумы вынуждены маскироваться под бомжей. А бомж Пузырек мечтал хотя бы недельку прожить мохнатым толстосумом. Он встал возле «мерса» так, что тому не проехать. Короче, путь закрыл. Водила, он же сын гор, вышел, отчего затеялся интимный разговор. Один на басах, второй со слезинкой. А конец для Пузырька сложился, как в кино. Его увезли за город и дали работу — озеленить культурными растениями участок перед коттеджем.

Недели две пришлось колотиться. Пузырек лазал по старым дачам и обочинам дорог, накопал кустов двести. Жасмин, шиповник, какие-то ягодники… Пальм не нашел. Олигарх заплатил круто, но, главное, угостил на прощание так, что Пузырек едва уцелел. Еще бы, коли скушал литровую металлическую емкость водки.

Но все в прошлом. Логово, а точнее лежбище, представляло лестничную площадку лестницы на чердак. Здесь соединился ряд полезных обстоятельств. Тишина, жильцы дома на чердак поднимались редко, и тут по-кошачьи урчала батарея. А что может быть лучше тепла и покоя. Только водка, но здесь Пузырек не пил и компаний не водил — дорожил местом. Потому что классная нычка.

Он растянулся у горячей батареи. Лето, а. топят, трубы продувают. Шаркающе-постукивающий звук приближался — это швабра уборщицы. Пузырек продолжал лежать, потому что отношений с уборщицей не портил. Она спросила ворчливо:

— Все лежишь?

— Не курю здесь, семечки не щелкаю.

— В церковь бы сходил.

— Зачем?

— Может быть, Господь наставил бы тебя на путь истинный.

— А я не ворую.

— Работать надо. Распустила вас демократия.

— Не в чем мне в церковь идти. Шмотье обветшало.

— Церковь всяких принимает, не театр.

Она зашаркала шваброй по ступенькам, мыла лестницу. Однообразное постукивание и позвякивание удалились. Пузырек впал в дрему…

Крик снизу его поднял:

— Пузырек, иди сюда!

Он подчинился и резво побежал вниз. Уборщица стояла у входной двери и протягивала ему небольшой плоский сверток:

— Зачем ты это засунул?

— Куда засунул?

— За паровую батарею. Возьми.

Пузырек спорить не стал, потому что уборщица есть хозяйка лестницы. Приняв сверток, он поднялся на два этажа и встал у окна. Надо развернуть — не труп же. Он оборвал бечевку и снял полиэтилен. Рогожка? Какая-то плотная ткань, выкрашенная с одной стороны. Мазня. Да нет, цвета и оттенки. Даже красиво… Картина…

Мысль, почти радостная, вытеснила сонливость, словно выжгла, ведь за эту картину могут дать бутылку.

17

Даже самое неприятное и трудное дело бросать жалко, потому что вложен труд. Любая работа — это кусок прожитой жизни, а жизнью не разбрасываются.

У меня папка раздулась от протоколов допросов, Анатолий Захарович готовил мне список коллекционеров живописи… Я наметил встречу с закупочной комиссией музея и с толковым атрибутором… Я изучал справочники музеев, галерей и аукционов; всех этих «Кристи», «Метрополитен», «Сотби», «Тейт»…

И картина нашлась. Уголовное дело я прекращу за отсутствием состава преступления. Если строго, то какой-то состав был. Ну, кража с последующим отказом от преступления… Но чего обременять милицию поисками этого человека, если картина возвращена? Звонил директор музея и рассыпался в благодарностях. Я принимал, хотя ни моей заслуги, ни заслуги уголовного розыска в этом деле не было.

Оставалось допросить бомжа по кличке Пузырек и написать бумагу о прекращении уголовного дела. Но сразу отключиться я не мог: любое расследование оставляло в моем податливом сознании след, как протектор на мягком грунте.

Уголовный розыск поработал. Бомж Пузырек в кражах не замечался, кроме мелких на кладбище. Жилой дом, где обнаружили полотно, никакого отношения к музею и криминалу не имел. Тогда что? Вор не нашел покупателя? Картину потерял? Подкинул? Бессмыслица.

Но ведь есть специалист, профессионал, который в консультации не откажет…

Художник ухмылку спрятал в бороду:

— Пришли меня допрашивать?

— Допрашивать я вызываю, — ухмылку мне спрятать было некуда.

— Тогда чем обязан?