Чтение онлайн

— СМИ раскудахтались… Картину украли… Да в двадцатом веке похищено и не найдено более ста тысяч художественных раритетов. В США даже издан «Каталог украденных произведений искусства».

— Кандинский все-таки.

— Кандинский? В 1911 году украли самую знаменитую и самую дорогую картину в мире: «Мона Лиза» Леонардо да Винчи. И она два года пролежала у похитителя под кроватью среди обуви.

— Как же его поймали? — сработал во мне следователь.

— Вора схватили, когда он надумал продать картину директору галереи «Уффици». Сергей Георгиевич, что там музеи… Воруют у живых людей: к талантливому белорусскому Александру Исачеву ворвались домой в масках и забрали несколько картин стоимостью более 20 тысяч долларов каждая. Одну, «Благословение хлеба и вина», я видел.

Он разволновался сильнее меня, того, который вел следствие. Художник, натура творческая. Или же корпоративная обида, поскольку задета честь всего цеха. Он не пил и меня не угощал, но воздух был насыщен коньячными парами. Может, запах лака и дерева?

— Анатолий Захарович, каковы у похитителя шансы на продажу картины? Ваше мнение как специалиста.

— Специалиста по кражам? — глухо спросил он откуда-то из-под бороды.

— Художника, знавшего цену полотен…

— Чем дешевле картина, тем меньше шансов на ее возвращение. Легче сбыть. Ценную картину ведь не выставишь.

— А Кандинский?

— Могут найти коллекционера, могут отправить за рубеж, могут держать у себя и взять под нее большой кредит…

Его прямоугольно-розоватая борода невероятно взлохматилась, закрыв рот и, похоже, доставая до комковатого носа. Не то он злился, не то нервничал. Я допустил ошибку, сообщив, где работаю: узнав мою должность, люди частенько замыкались. Не преступники, честные, даже знакомые.

Я огляделся. Запах дерева и лака. Мне чего-то не хватало. Заноза… Подсознательная мысль. Может ли мысль быть подсознательной? Может. Я вдруг понял, что пришел к художнику не за советом об украденной картине.

— Анатолий Захарович, Мона Лиза пришла?

Он скривился, по крайней мере, борода съехала набок. Голос опал, словно художник ушел в другую комнату:

— Нет, не вернулась.

— А вы ее искали?

— Знакомых обзвонил, больницы… Исчезла бесследно.

— Бесследно не исчезают.

— Как не исчезают, если Лиза исчезла?

— Но не бесследно.

— Что имеете в виду?

— Следов через милицию вы же не поискали.

Но я имел в виду другое: женщина ушла из дому безо всякой одежды. Без сумочки. И я не удержался от вопроса прямого:

— Сбежала босиком?

— В сапогах.

— Значит, уходила при вас?

— Без меня, но нет резиновых сапог и дождевика.

— Куда же одна, в сапогах?

Он словно прильнул ко мне — борода щекотнула мою щеку. Комковатый нос раздувался, отчего стал еще комковатее — художник задышал тяжко. Уж не вознамерился ли он меня поднять?

— Сергей Георгиевич, Лизетта погибла.

— В переносном смысле: погибла для вас?

— Ее нет в живых!

— Яснее, пожалуйста.

— Она обожает природу. Если взяла сапоги, то пошла в лес.

— И там погибла? — усмешку я сдержал, зная наши леса, походившие на парки.

— Сергей Георгиевич, дело в том, что Лиза месяц назад сделала аборт.

— И что?

— Но ведь это убийство: плод улыбается, все слышит, издает звуки… Живая душа.

Еще раз спросить «и что?» не хотелось. Наверное, выгляжу туповато. Но я не понимал. Допустим, он беспокоился о здоровье Мониной, но тогда при чем улыбки плода и живая душа? Или художник сегодня хватил коньяка больше нормы? Нет, не хватил, потому что недоумение на моем лице засек:

— Сергей Георгиевич, не понимаете?

— Не врубаюсь.

— По народным поверьям, женщине, сделавшей аборт, в лес ходить запрещено — нечистая задушит.

— Ерунда.

— А почему же за рубежом плод хоронят и даже отпевают в церкви?

Наша беседа ушла не только от хищения картин, но и от исчезновения Мониной. Я посоветовал ему сделать официальное заявление в милицию, он пообещал составить мне список всех коллекционеров города. Уже у двери Анатолий Захарович спросил:

— Кражу Кандинского расследует прокуратура какого района?

— Нашего.

— Если не секрет, кто следователь?

— Я.

15

В понедельник Инна не пошла на работу и за полчаса до прибытия мурманского поезда стояла под табло, игравшим зелеными огоньками цифр и букв. Часы, расписание поездов, их уход и приход… Она давно не была на вокзале и удивилась многолюдности.

Входные двери в зал ожидания постоянно распахнуты. Неиссякаемый поток пассажиров, вроде бы не связанный с прибытием поездов. Неужели приходят каждые полчаса?

До мурманского осталось пятнадцать минут.

В руке Инна держала газету, тот еженедельник, в котором было ее объявление. Опознавательный знак. Ни к чему он, ее легко узнать: Инна физически чувствовала, что ожидание легло на лицо, словно его стянула фальшивая резиновая маска. Женщина, ожидающая незнакомого мужчину.

Мурманский поезд пришел — по времени он должен прийти…

Инна подалась вперед, навстречу. Поток людей, вереница чемоданов и сумок. Лица веселые, сумки набитые. Прошла группа моряков, но военных. Инна шевелила губами, мысленно повторяя те придуманные слова, которые она скажет. Прошло минут десять… Конечно, Вадим пропустит бурливую спешащую толпу. Которая текла и текла. Инна глянула на часы — прошло уже двадцать минут.

Не крыша рухнула и не пол провалился. Перед ней мгновенно вырос штабель… нет, не чемоданов, а каких-то емкостей на колесиках. Что-то вроде прямоугольных сундуков. На вид неподъемных, но женщины их поднимали и перетаскивали. Инна догадалась — «челноки». Но их товар загородил ее, как замуровал. Пришлось отойти.

Легкое беспокойство, похожее на знобливый сквознячок, задело ее. Прошло сорок минут, как мурманский здесь. Она же слышала по вокзальному вещанию о его прибытии… Неужели «челноки» так ее закрыли, что Вадим проглядел? Вряд ли, он мужчина энергичный, моряк. Ей даже казалось, что он где-то здесь и следит за ней…