Чтение онлайн

— Нонна, что ты любишь?

— Все крутое, — усмехнулась она, понимая, что я затеваю душещипательную беседу.

— А именно?

— Крепкие напитки, дорогие сигареты, громкую музыку, острые приправы…

— Ну, а мужчин? — грубо задел я тонкую струну. — Любишь крутых?

— Не угадали. Мужчин люблю молчаливых, рукастых, пахнущих сигаретами и бензином…

Отвечала она неохотно и с затаенной усмешкой, которую я старался не замечать. Ради сохранения контакта, необходимого для допроса:

— Нонна, если не тайна, влюблялась?

— Было дело в шестнадцать лет. Чуть руки на себя не наложила.

— И чем кончилось?

— Турнула паренька.

— Почему же?

— Из-за имени, его звали Аденоид.

— Так. А вторая любовь?

— Тоже под зад коленом.

— И тоже из-за имени?

— Ага. Выдавал себя за скинхеда, а сам торговал в ларьке секонд-хэнд, поношенным барахлом.

Она вдруг глубоко вздохнула, словно ей предстоял подводный нырок. Глаза блеснули… Да они никак зеленые? Не хочет ли она резануть меня двумя узкими лучами надвое? Я притих, ожидая выходки.

— Следователь, хватит дрожать, как хрен на терке! Хочешь развести лабуду про любовь, труд, совесть и честность? Давай по делу.

Как в план мой заглянула. Да, хотел лабуду. Ее слова, вернее, окрик, вонзился в сознание каким-то электрическим разрядом, который помог глянуть на мою работу пристальнее и мгновенно увидеть то, что до сих пор проступало в общих смазанных чертах. Именно, лабуда. Я, следователь прокуратуры, есть слуга закона и государства. Но государство и общество не только меня не поддерживают, а идут против меня. Я говорю преступнику, что воровать грех, — государство же общенародную собственность и недра отдало в частные руки безвозмездно, тем и воровать не потребовалось; я призываю к полезному труду — государство учит наживаться на всяких играх, банках, процентах; я убеждаю не пить алкоголь — реклама назойливо зовет бежать за пивом; я говорю о любви — СМИ о сексе и презервативах; я о духовности — телесериалы и дамские романы дурманят примитивностью…

Не лабуда ли?

— Так. Расскажи о хищении картины художника Филонова у студента. Признаешь?

— Нет. Сделала для Захарыча и по его наводке.

— А СПИДом пугала студента?

— Пугал и силу применял Дохлый. СПИДа у меня нет.

— Так, подмена эскизов Репина у пенсионерки, когда выдала себя за работника японского консульства?

— Захарыч придумал.

— Так, а продать нетрезвую девицу кавказцам тоже он придумал?

— Нет, Дохлый.

— Так, кража из музея «Натюрморта» Кандинского?..

— Из реставрационной увела по просьбе Захарыча.

Сказал, что вернем, и вернули.

— Уже копию?

— Меня это не колышет.

— А кто кислотой картину в музее облил?

— Дохлый.

Ее тактика была очевидна: все валить на Дохлого и на художника.

Я не сомневался, что и Анатолий Захарович вину по всем кровавым эпизодам переложит на Дохлого. Удобно, человека нет.

— Ну, а история с объявлением о замужестве и кража рисунков Рериха?..

— Захарыч с Дохлым. Я только была на вокзале.

— Так, а убийство бывшего друга Мониной, мужчины в желтых подтяжках… ты, конечно, ни при чем?

— Не отпираюсь, присутствовала. А душил и палец рубил Дохлый.

— И, само собой, к покушению на жизнь Елизаветы Мониной отношения ты не имела?

— Лепить горбатого не буду… Я вела машину. Натурщица сидела рядом со мной, Дохлый сзади. Он ее по голове и шандарахнул.

— Подробнее. Куда ехали, зачем, почему шандарахнул?

— Захарыч дал свою машину и приказал Дохлому.

— Убить?

— Поезжайте, говорит, за грибами, но возвращайтесь без нее. Понимай как хочешь.

— За что ее убивать? — вырвалось у меня не по-следственному.

— Захарыч говорил, что она много знает и трепется.

Звонил телефон, а я не шевелился — прерывать допрос хуже, чем прерывать обед. Когда и Нонка стала поглядывать на аппарат, готовый подскочить от нетерпения, трубку я взял. Голос, высокий до визгливости, почти вызвал звон в моем ухе.

— Следователь Рябинин! Куда вы дели Елизавету Монину?

— Анатолий Захарович, приезжайте.

— Зачем?

— За Мониной.

38

Нонка виду не подала, что слышала разговор. Будто ее не касалось. Скулы крепки, губы сжаты, взгляд недрогнут… Она даже не моргала — или в узких глазах я не смог рассмотреть? Физически здоровая, энергичная, не дура, волевая… И на что все это употреблено?

— Нонна, ты что же — преступницей себя не считаешь? Мошенничество, кражи, убийства — и ты ни при чем?

— Частично виновата. Как там у вас называется… Участие, соучастие…

— Нонна, меня другое удивляет. Милиция тебя задерживала не раз, ты привлекалась, сидела в камерах… И не страшно?

— А женщине срок давать нельзя.

— Почему же?

— Ей тяжелее, чем мужику. Она слабее, стареет по-быстрому, замуж потом не выйти, упускает детородное время.

— Этого легко избежать: вести честный образ жизни.

Мне казалось, что весь наш разговор ей хочется прервать каким-то вопросом. Я это замечал по губам, плотность которых иногда слабела, размыкаясь на краешке, как створка раковины. Хотела спросить или сделать заявление? Скорее всего, потребовать адвоката.

Осторожно вошел Леденцов и сел в сторонке. Его в протокол я уже внес, потому что все участники допроса должны быть обозначены. Похоже, его приход Нонке придал уверенности. Она спросила:

— А сколько время?

— Зачем оно тебе? — удивился я, потому что время теперь для нее пошло другое, безразмерное.

— У меня встреча.

— С Анатолием Захаровичем?

— Хватит, отвстречалась.

— Тогда с кем?

— С ЗАГСОМ.

— Замуж собралась?

— Ага, в три часа должна расписаться.