Чтение онлайн

Я вскинул одну бровь — мне это зачастую помогает, поскольку он этого проделать не может и его точит зависть. В его предложении были свои «за» и «против». Сначала рассмотрим то, что было «против»: я знал тамошних людей и их настроения, он — нет; к тому же этот отпуск без сохранения содержания я взял по собственной инициативе, а не по договоренности с ним. Теперь — «за»: он приехал, чтобы поскорее увезти меня, значит, приехал по собственному желанию, а не по договоренности со мной; и, хотя деньги не имели для него особого значения — это я запомнил по одному его весьма характерному высказыванию, — для меня они значение имели; к тому же напряжение от усилий держать в памяти, что мне нужно говорить «пожалуйста», портило ему жизнь. Мне потребовалась минута, чтобы вынести вердикт. На листке блокнота я набросал несколько цифр: 600 долларов за вычетом федерального подоходного налога в размере 153 долларов 75 центов, подоходного налога штата в размере 33 долларов и налога на социальное обеспечение в размере 23 долларов 88 центов. Потом я достал из ящика туалетного столика чековую книжку, выписал чек на свое имя на 389 долларов 37 центов и протянул его Вулфу вместе с ручкой. Вулф подписал его и вернул мне.

— О’кей, — сказал я, — слушаю ваши указания, сэр. Что может быть лучше, чем ткнуть им Гила Хейта носом в дерьмо?

— Не знаю. Пора спать. Завтра покажет.

На следующий день, то есть в пятницу, испортилась погода. На восточных склонах Скалистых гор летом очень солнечно. В июле выдалось всего три дня, когда наезднику следовало побеспокоиться о пончо. В пятницу утром я отправился в Тимбербург, вернулся уже после ленча, а потом, около пяти, поехал в Лейм-Хорс, чтобы купить «Монро Каун-ти Реджистер», и все время лил мерзкий и нудный дождь. Я вовсе не ставлю Вулфу в вину, будто он нарочно тормозил дело. Документы, адресованные «всем, кого это касается», отпечатанные на официальных бланках прокуратуры и подписанные Джессапом — по одному на каждого из нас, — устраняли все препятствия, но я согласился, что лучше подождать, пока «Реджистер» разнесет эту новость.

Мы ужинали на кухне, поскольку по-прежнему шел дождь и на веранде у ручья было холодно и сыро. Экземпляр еженедельника Лили лежал на полке: вероятно, она считала, что Мими следует знать о новом статусе двух ее гостей. Вторая парочка тоже видела газету. Когда мы с Вулфом вошли, Диана, сидевшая за столом в центре, перестала накладывать себе на тарелку и посмотрела на нас так, будто никогда прежде не видела, а Уэйд сказал:

— Поздравляю! Вот уж не думал, что вы настолько знамениты. И когда же вы приметесь за дело?

Я ответил, что не раньше, чем отужинаем, поскольку за едой никогда о делах не говорим. Мы с Вулфом решили не сообщать Лили о том, что я звонил Солу. Ей стало бы неудобно оттого, что прошлое двух ее гостей расследуется двумя другими гостями, а если Сол ничего не откопает, тогда ей и знать об этом необязательно. Я и сам чувствовал себя несколько неловко, когда передавал Диане соль или спрашивал Уэйда, как продвигаются дела с планом книги. Вероятно, такую же неловкость испытывал и Вулф. Конечно, что касается их, наши угрызения совести были напрасны — они хорошо знали, что, имей они какой-то шанс оказаться замешанными в этом деле, их бы заподозрили в первую очередь. Можно было поставить один против десяти миллионов, что Сол ничего не найдет, но если это все-таки случится, вот тогда и возникнет проблема поведения, которой не касается Эми Вандербилт. Тем временем, доедая баранью ногу, зеленую фасоль (из холодильника), хлеб от миссис Барнс, помидоры, пирог с черникой, я с удовольствием наблюдал за тем, как Диана пытается решить, следует ли ей изменить манеру поведения с нами, и если да, то каким образом. Уэйд уже принял решение. Для него мы по-прежнему оставались такими же гостями, как и он сам, с которыми можно говорить на разные темы, скажем, о бейсболе (со мной) или о структурной лингвистике (с Вулфом).

Ярко полыхавший в гостиной камин манил к себе, и все шли к нему с чашечками кофе в руках. Мы же с Вулфом прошли в комнату, чтобы, как полагал я, обсудить, чем лучше всего заняться на следующий день. Однако Вулф, войдя в комнату, не направился по своей привычке к креслу у окна, а остановился посередине комнаты и спросил:

— У мистера Фарнхэма есть телефон?

— Конечно.

— Он мог видеть газету?

— Вероятно.

— Позвони ему. Скажи, что мы хотим приехать и побеседовать с ним и со всеми остальными.

— Утром?

— Сейчас.

Тут я чуть не сморозил глупость. Раскрыл было рот, чтобы произнести: «Дождь же идет», но тут же закрыл его, не дав словам сорваться с языка. Привычка — вторая натура, и я не исключение. Не раз в плохую погоду Вулф жалел меня и не отправлял даже по срочному поручению, а чтобы его самого выгнать из дому в дождь или в снег, требовалось что-то из ряда вон выходящее, например, экземпляр какого-то нового вида орхидеи. Очевидно, сейчас случай был особый, поэтому я без единого слова прошел в гостиную и направился к столику с телефоном. Набрал номер, и после четырех продолжительных гудков трубку наконец-то взяли.

— Билл? Арчи Гудвин.

— Хелло! Я вижу, вам выдали бляху.

— Нет, не бляху, а всего лишь клочок бумаги. Очевидно, вы читали «Реджистер»?

— А как же. Теперь полетят перья, да?

— Надеемся. Если вам удобно, мы с мистером Вулфом хотели бы заскочить и побеседовать с вами и вашими людьми. Особенно с Сэмом Пикоком. Неплохой способ провести дождливый вечер, а?

— Почему «особенно с Сэмом»?

— Человек, который обнаружил тело, всегда на особом счету. Другие, естественно, тоже. Мистер Вулф хочет поговорить с людьми, которые лучше всех знали здесь Броделла. О’кей?

— Что за вопрос? Мистер Дюбуа сам только что сказал, что хотел бы побеседовать с Вулфом. Приезжайте.

Билл положил трубку. Лили, Диана и Уэйд сидели у камина спиной ко мне и смотрели телевизор, когда я спросил Лили, можно ли нам взять машину, чтобы съездить к Фарнхэму. Опа без всяких вопросов или комментариев сказала «разумеется», и я пошел к себе в комнату, чтобы прихватить попчо.

Я сроду не видел Вулфа в попчо с капюшоном, у Лили же попчо были ярко-красные, причем все одного размера. На Вулфа пончо едва налезло, и у него оказался очень веселый вид — лицо, правда, было довольно мрачным. Выражение его не изменилось, когда, оставив машину под елями на ранчо Фарнхэма, мы, подсвечивая фонариком, прошлепали по лужам и я постучал в дверь. Открыл ее Билл Фарнхэм.

Кроме Фарнхэма, в комнате находились шестеро: трое мужчин и женщина сидели за карточным столом у камина, а еще двое мужчин стояли, наблюдая за игрой. Вулф прошел в комнату, остановился в четырех шагах от них и сказал:

— Добрый вечер! Мистер Гудвин рассказывал мне о вас. — Он кивнул женщине. — Миссис Эмори.

Затем кивнул мужчине напротив нее — круглолицему, широколобому, давно начавшему лысеть:

— Доктор Роберт Эмори из Сиэтла.

Кивок в сторону сорокалетнего мужчины с широкими плечами и квадратным подбородком, который явно не мешало бы побрить:

— Мистер Джозеф Колихэн из Денвера.

И еще один кивок — мужчине справа от нее, почти такого же возраста, темнокожему, с пушистыми бровями, видимо, иностранцу:

— Мистер Арман Дюбуа, тоже из Денвера.

Мужчина, стоявший за спиной Эмори, удостоился следующего кивка. Выглядел он лет на шестьдесят. У него были густые седые волосы и грубая, обветренная кожа. Одет он был в рабочие «ливайсы» и розовую рубашку, порванную на одном плече:

— Мистер Берт Мейджи.