Избранное
Шрифт:
дана нигде нет.
Да разве тут можно сомневаться? Конечно, пока я был в уборной
чемодан украли. Это можно было предвидеть!
Я сижу на скамейке с вытаращенными глазами и мне почему-то
вспоминается, как у Сакердона Михайловича с треском отскакивала
эмаль от раскаленной кастрюли.
– Что же получилось?
– спрашиваю я сам себя.
– Ну, кто теперь
поверит, что я не убивал старуху? Меня сегодня же схватят, тут
или в городе на вокзале, как того гражданина, который шел, опус
тив голову.
Я выхожу на площадку вагона. Поезд подходит к Лисьему носу.
Мелькают белые столбики, ограждающие дорогу. Поезд останавлива
ется. Ступеньки моего вагона не доходят до земли. Я соскакиваю и
иду к станционному павильону. До поезда, идущего в город еще
полчаса. Я иду в лесок, вот кустики можжевельника, за ними меня
никто не увидит. Я направляюсь туда.
По земле ползет большая зеленая гусеница. Я опускаюсь на колени
и трогаю ее пальцами. Она сильно и жилисто складывается несколь
ко раз в одну и в другую сторону.
Я оглядываюсь. Никто меня не видит. Легкий трепет бежит по
моей спине.
Я низко склоняю голову и негромко говорю:
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки
веков. Аминь...
................................................................
................................................................
На этом я временно заканчиваю свою рукопись, считая, что она
и так уже достаточно затянулась.
Конец мая и первая половина июня
1939 года
– 34
" ... и между нами происходит
следующий разговор."
К. Гамсун
На дворе стоит старуха и держит в руках стенные часы. Я про
хожу мимо старухи, останавливаюсь и спрашиваю ее:
– Который час?
– Посмотрите, - говорит старуха. Я смотрю и вижу, что на ча
сах нету стрелок.
– Тут нет стрелок, - говорю я.
Старуха смотрит на циферблат и говорит мне:
– Сейчас без четверти три.
– Ах, так. Большое спасибо, - говорю я и ухожу.
Старуха кричит мне что-то вслед, но я иду не оглядываясь. Я
выхожу на улицу и иду по солнечной стороне. Весеннее солнце
очень приятно. Я иду пешком, щурю глаза и курю трубку. На углу
Садовой мне попадается навстречу Сакердон Михайлович. Мы здоро
ваемся, останавливаемся и долго разговариваем. Мне надоедает
стоять на улице, и я приглашаю Сакердона Михайловича в подваль
чик. Мы пьем водку, закусываем крутым яйцом с килькой, потом
прощаемся, и я иду дальше один.
Тут я вдруг вспоминаю, что забыл дома выключить электрическую
печку. Мне очень досадно. Я поворачиваюсь и иду домой. Так хо
рошо начался день, и вот уже первая неудача. Мне не следовало
выходить на улицу.
Я прихожу домой, снимаю куртку, вынимаю из жилетного кармана
часы и вешаю их на гвоздик; потом запираю дверь на ключ и ложусь
на кушетку. Буду лежать и постараюсь заснуть.
С улицы слышен противный крик мальчишек. Я лежу и выдумываю
им казни. Больше всего мне нравится напустить на них столбняк,
чтобы они вдруг перестали двигаться. Родители растаскивают их по
домам. Они лежат в своих кроватках и не могут даже есть, потому
что у них не открываются рты. Их питают искусственно. Через не
делю столбняк проходит, но дети так слабы, что еще целый месяц
должны пролежать в постелях. Потом они начинают постепенно выз
доравливать, но я напускаю на них второй столбняк, и они все
околевают.
Я лежу на кушетке с открытыми глазами и не могу заснуть. Мне
вспоминается старуха с часами, которую я видел сегодня во дворе,
и мне делается приятно, что на ее часах не было стрелок. А вот
на днях я видел в комиссионном магазине отвратительные кухонные
часы, и стрелки у которых были сделаны в виде ножа и вилки.
Боже мой! Ведь я еще не выключил электрической печки! Я вска
киваю и выключаю ее, потом опять ложусь на кушетку и стараюсь
заснуть. Я закрываю глаза. Мне не хочется спать. В окно светит
весеннее солнце, прямо на меня. Мне становится жарко. Я встаю и
сажусь в кресло у окна.
Теперь мне хочется спать, но я спать не буду. Я возьму бумагу
и перо и буду писать. Я чувствую в себе страшную силу. Я все об
думал еще вчера. Это будет рассказ о чудотворце, который живет в
наше время и не творит чудес. Он знает, что он чудотворец и мо
жет сотворить любое чудо, но он этого не делает. Его выселяют из
квартиры, он знает, что стоит ему только махнуть пальцем, и ква
ртира останется за ним, но он не делает этого, он покорно съез
жает с квартиры и живет за городом в сарае. Он может этот сарай
превратить в прекрасный кирпичный дом, но он не делает этого, он
продолжает жить в сарае и, в конце концов, умирает, не сделав за
свою жизнь ни одного чуда.
Я сижу и от радости потираю руки. Сакердон Михайлович лопнет
от зависти. Он думает, что я уже не способен написать гениальную
вещь. Скорее, скорее за работу! Долой всякий сон и лень! Я буду