Избранное
Шрифт:
Солнце освещает западную часть залива. Чудесное утро! Пыльные, заплесневелые стекла маленьких окошек пакгауза тщетно силятся не пропустить внутрь солнечный свет. Да разве им с ним совладать! В нем — победоносное могущество доброты, он растопляет их вместе со всей зеленой плесенью и богословской паутиной, подобно тому как добрые дела сокрушают вое козни и подлости мелких людишек.
Свободный и вольный свет длинными суверенными клиньями проникает в просторное чердачное помещение, заставляя этот кавардак жить новой, исполненной надежд жизнью. Он искрится в золотых ворсинках крепкого каната манильской пеньки, он украшает игрой светотени горы парусины, как по волшебству высвечивая образования, вызывающие в памяти отдаленнейшие и недоступнейшие горные резерваты: Скалистые горы, Гималаи… или еще более далекие, высокие, девственные хребты и вершины луны. Или же сумасшедший заскок астрономии, именуемый Сатурном. Утро на Сатурне четыреста лет тому назад. Или триста тридцать один миллион лет спустя.
Здесь хорошо, воистину хорошо жить и умереть! Здесь радость, радость!
Зачем не пою я о радости той Всякий миг своей жизни земной! —мурлычет Мортенсен. Старый псалом всегда напоминал ему о великих земных путешествиях, о безумных странствиях Синдбада Морехода в стихии солнца и волн.
Да, здесь хорошо. Здесь ты наконец-то стал самим собой, живым, свободным от всяких оков.
Вот только жаль, что бутылки пусты. И досадно, что этим славным парням печем будет горло промочить, когда они проснутся!
Но этому горю можно помочь. Дома ведь есть еще пара бутылок. И теперь они как раз пригодятся.
Мортенсен открывает люк в полу и спускается вниз по многочисленным крутым лесенкам. Еще рано, около четырех. Но город никак не назовешь вымершим. В воздухе носятся обрывки песен, кружатся неистребимые вихри многообразных звуков. В «Дельфине» танцуют, это тоже слышно. Двое вдрызг пьяных мужчин идут, вихляясь, рука с рукой, вконец размякшие от благодушия и счастья.
Ключ! Господи помилуй, неужели потерял? Нет, вот же он, в двери! Значит, забыл его здесь вчера?..
А если кто-нибудь…
Ну да. Конечно. Мортенсен обнаруживает, что ящик письменного стола вскрыт. Папки и конвертов нет. И тех тридцати-сорока тысяч, что лежали отдельно в глубине ящика, тоже. Конечно. Конечно.
Что ж, вот и все.
«Этого ты теперь не изменишь, — уговаривает он себя. — Бутылки на месте, и ладно». Он откупоривает одну из них и наливает себе в пыльный стакан. Выпьем-ка за это. Пожалуй, отличное решение проблемы. По крайней мере теперь ты избавлен от всяких душевных фокус-покусов…
Он чувствует, как в груди его зреет недостойный приступ ярости. Мои деньги!
«Тсс, — урезонивает он себя. — Ну что тебе эти деньги? Ты же из-за них едва не погиб, пока они у тебя были. Не приспособлен ты для них. Неужто оплакивать их теперь, когда все позади?»
Но дьявол у него в груди канючит, он недоволен. «Мои деньги! — шипит он и топает ногами. — Мои подарки!» А потом вдруг ударяется в сентиментальность и распускает нюни: «В сердце моем такая печаль…»
Магистр встает, лихорадочно роется у себя во внутреннем кармане и извлекает письмо Атланты, развертывает его на столе и водит пальцем вдоль наивных девичьих каракулей, пока не доходит до злополучной фразы: «В сердце моем такая печаль». Да, вот оно, так и написано: «В сердце моем такая печаль».
Он разглаживает письмо, бережно складывает его и несколько раз подносит к лицу, прежде чем спрятать обратно во внутренний карман.
Теперь у него такое чувство, что самое важное он все же уберег.
Он осторожно засовывает обе бутылки в карманы пальто. И — обратно, в то благословенное космическое пристанище, где властвует свобода, где горе и печаль смолкают и забываются.
…В тот край, где не надо, печаль затая, Душе с душой разлучаться.На чердаке проснулся тем временем Смертный Кочет, он сидел и смотрел прямо перед собой взглядом смертельно больной собаки.
— Не падать духом! — сказал магистр, доставая бутылки. — Вот, первоклассный коньяк, три звездочки! Прямехонько из пояса Ориона!
— Все так странно, — уныло промямлил Смертный Кочет.
— Будем здоровы! — сказал Мортенсен, протягивая ему коньяк.
Спустя недолгое время Смертный Кочет пришел в хорошее расположение духа. Магистр взял его под руку, и они вдвоем тихонько прогулялись по просветлевшему чердаку.
Во время этой-то прогулки магистр Мортенсен и открыл лестницу в вечность. Лестница эта по внешнему виду ничем не отличалась от самых обыкновенных, грубо сколоченных лестниц, какие бывают во всех пакгаузах. Она простиралась от пола до потолка в юго-западном углу помещения. Но поскольку наверху над нею никакого закрытого пространства не было, а только лишь так называемое мировое пространство, то эта лестница не имела, следовательно, абсолютно никакого назначения, а просто стояла здесь как особого рода загадочное природное новообразование или же как какое-нибудь произведение искусства, заключающее в себе своеобразную глубокую символику.
Магистр попытался донести до Смертного Кочета непередаваемо мистическое впечатление, которое лестница производит благодаря тому обстоятельству, что она никуда не ведет. И это удалось… словно бы сверх всякого вероятия: в белесых глазах Иосефа зажглось восхищение, они излучали красноватые искорки, и вся его неправдоподобно прозрачная физиономия сияла:
— Именно! Именно!
— Правда ведь? — сказал магистр, и у него слезы навернулись на глаза — еще бы, встретить такое понимание, и притом мгновенно.
— Ну да, это же в точности как с моей подставкой! — воскликнул Смертный Кочет, с детской восторженностью потирая руки. — Моя подставка — она тоже низачем не нужна, просто она должна быть,как… ну, как все равно подставка вечности!
Он застенчиво рассмеялся, и в уголках его рта появилось любовное выражение.
— А подставка будет хорошая, — продолжал он. — Я уже в мыслях ее представляю. Это будет лучшая в мире подставка, Мортенсен!