Чтение онлайн

Бартон прищурился:

— То есть как?

— Мне утром позвонили из Нью-Йорка. Агентство “Доусон” открывает зарубежный филиал, хочет, чтоб я его возглавила. Это значит — несколько лет в Европе.

Бартон открыл было рот, но Зоэ не умолкала:

— Великолепные перспективы, но первое время я не смогу заниматься Каролин.

Пауза.

— А ты не можешь взять ее с собой?

— Бартон, я поднимаю агентство с нуля. Работа круглые сутки и постоянные разъезды. Я не могу с ней так поступить. А я очень хочу получить эту работу. — Она улыбнулась. — Все будет в лучшем виде. Ты ее даже замечать не будешь. Купишь себе пентхаус на Парк-авеню, найдешь первосортную домоправительницу. — Ее улыбка слегка скисла. — Может, опять женишься.

— Мне кажется, это нереально, — ответил Бартон. — Слушай, Зоэ, ты что, серьезно? Ты хочешь, чтоб я забрал Каролин?

— Нет, не хочу, — огрызнулась она. — Но, насколько я понимаю, у меня сейчас нет выбора.

— А что будет после Европы?

— Я ее заберу, естественно.

Бартон покачал головой.

— Нет. Так нечестно. Я не могу забрать ее на год-два, а потом просто отдать.

— Ну, подумаем об этом потом, — торопливо сказала Зоэ. — Необязательно сию секунду проработать все детали. Я уверена, мы придумаем компромисс.

— Может быть. Но нужно поговорить с юристами. Чтобы все было кристально ясно.

— Ладно, ладно, — вздохнула она. Официантка принесла счет. Зоэ потянулась за сумочкой. Бартон ее остановил.

— Позволь мне, — сказал он. Достал бумажник, раскрыл. — Поздравляю, кстати, с новой работой.

Зоэ задумчиво посмотрела на него.

— Знаешь что? Ты по правде очень красивый. Я понимаю, почему в тебя втюрилась.

Дома Дафна, малолетняя няня, сидела на цветастом диване перед телевизором.

— Все нормально? — спросила Зоэ. — Каролин хорошо себя вела? Буйных вечеринок не закатывала?

— Идеально, — засмеялась девочка. — Я ее минут пять назад уложила вздремнуть.

Дафна ушла, а Зоэ отправилась в детскую. Через прутья коснулась крохотной розовой ручонки.

— Звездочка Зоэ, — прошептала она. — Звездочка Зоэ. — Заморгала, прогоняя слезы. — Я так трудилась, детка, а тебе понравится в Нью-Йорке. Но это не навсегда. Я обещаю.

Зоэ вынула малышку из кроватки, прижала к себе. Она видела в зеркале их обеих, женщину и ребенка, их общее отражение. Ее губы сжались, задрожали. Она обняла Каролин так крепко, что девочка проснулась и зарыдала.

Ее самое первое воспоминание детства — как она стибрила телевизор.

Каролин исполнилось тогда четыре года. Случилось это, когда отец уехал в свою обычную командировку. Он постоянно где-то мотался — этот раз стал, кажется, третьим за последние шесть недель.

Каролин не раз уже видела имя “Архитектор Бартон Эндрюс” на металлических пластинках, вмонтированных в каменные стены зданий. Она еще не умела читать, просто узнавала знакомые буквы отцовского имени, ощупывая их пальчиками.

Должно быть, ее отец не менее известен, чем президент Эйзенхауэр, с гордостью думала Каролин. Она обращалась к улыбающимся прохожим, указывая им на доску: “Это мой папочка!” Но при этом еще не могла понять, почему отца так часто нет дома. В Нью-Йорке было все для счастливой жизни — и зоопарк, и тенистая игровая площадка, и улыбающийся привратник, который низко кланялся ей, когда она возвращалась с прогулки. Дома же стоял целый шкаф, заваленный игрушками, огромный телевизор и балкон с видом на Центральный парк, казавшийся таким крошечным с немыслимой высоты. Только папа зачем-то так часто покидал Нью-Йорк.

Каролин всегда становилось грустно, когда он складывал чемодан. Ей нравилось, когда папа был рядом. Ловкий, быстрый, красивый, от него приятно пахло, особенно после бритья и ванны. С ним было спокойно и уютно. В кабинете у папы были свои игрушки: бронзовое пресс-папье и фигурки из слоновой кости на шахматном столике. Ей нравился его смех и как он щекочет ее, прежде чем уложить спать. За обедом они играли в “Угадайку”, только такое случалось редко.

Впрочем, после его отъезда развлечений не убавлялось. Тогда Каролин могла проводить больше времени с Лаурой.

Лаура всегда была при девочке. Темнокожая и очень старая — на взгляд малышки, — она источала аромат тайны. Все в доме подчинялось ей, и потому она казалась Каролин доброй волшебницей. Лицо Лауры неизменно появлялось по утрам, словно взошедшее солнышко, едва девочка открывала глаза. Казалось, именно руки Лауры решали, сколько сахара положить в овсянку, а больные кости говорили, стоит ли при такой сырой погоде отправляться на прогулку в Центральный парк. И последний поцелуй перед сном тоже Лаурин.

Когда Бартон отсутствовал, ужин подавали не в парадной столовой. Каролин и Лаура устраивались на кухне напротив друг друга и наслаждались едой, которая им обоим нравилась, — кукурузой со сливками и консервированными персиками, — совсем не теми замысловатыми кушаньями, что Бартон велел готовить для своей дочери.

— Что будет, если ты, когда вырастешь, станешь послом в Китае или в Мексике? — в шутку спрашивал он дочь. — Тебе придется кушать все, что подают на приемах. Иначе эти страны обидятся и объявят нам войну.

Каролин не хотела стать послом в Китае или Мексике. Она хотела ужинать вместе с Лаурой, поедая ее восхитительную кукурузу, и так до конца жизни.

Поужинав, они с Лаурой играли в карты. Сражение затягивалось надолго, пока глазки у девочки не начинали слипаться. В финале она всегда выигрывала.

— О боже! Опять ты победила! — в притворном отчаянии всхлипывала Лаура и относила сонную любимейшую из любимых девочку наверх в детскую спальню.

Уложив ее в уютное гнездышко, Лаура рассказывала девочке странные, а порой и страшные истории. О Виргинских островах, откуда няня была родом. О людях, пляшущих вокруг костров в ритуальных масках. Девочке становилось жутко, когда она представляла бешено сверкающие глаза этих людей и маски, несущие смерть, но, пугаясь, она ни слова не говорила об этом Лауре. Ей не хотелось, чтобы однажды эти истории закончились.