Казнить Шарпея
Шрифт:
Каленин потерял нужную интонацию в общении с этим рефлектирующим генералом. Он не очень хорошо понимал, как должен себя вести: то ли хлопнуть дверью, то ли довести диалог до конца. Победило любопытство, и Каленин осторожно спросил:
– Ну и какой вывод вы делаете из этого андреевского дуализма для себя?
– А очень простой: нельзя защитить добро при помощи добра! Так у Андреева... Чтобы добро победило, должно быть совершено злодеяние! Получается – нет Христа без Иуды! Нет добра, если рядом не проявилось зло во всей своей мерзости!
– Знаете, здесь, конечно, не место для литературно-богословского диспута, но коли уж вы его затеяли, то извольте, вот вам мой ответ, – Каленин говорил медленно, взвешивая каждое слово, – я не поклонник этого произведения, но справедливости ради отмечу, что вы исказили мысль писателя. У Андреева Иуда не в игру играет и не просто идет на злодеяние, а жертвует собой во имя идеи. Причем его жертва – страшнее смерти, которую он принял вслед за Христом. Он жертвует своей честью, которая, как известно, дороже жизни. Ведь он понимает, что обречен остаться в веках злодеем и предателем. По Андрееву, это жертва почти безумца. Его поврежденная натура верит в то, что это поступок во имя справедливости и добра. Он безгранично любит Христа, жертвует собой во имя него... Страдает, сомневается...
Игнатов внимательно слушал Каленина, и было видно, что ему действительно важно знать его позицию.
– Но подчеркиваю: мы говорим только о придуманном сюжете. Андреевский Иуда – герой абсолютно литературный и к Иуде библейскому никакого отношения не имеет. И не ищите здесь никаких оправданий для себя. Вы, действуя негодными методами, мните себя благородным «санитаром леса», а движет вами чувство мести. Оно ослепляет вас! И в этой своей слепоте вы потеряли цель. Ради чего вы совершаете ваши ужасные поступки? Ради воцарения справедливости? Чтобы снискать любовь потомков?
Он завершил свой монолог и ждал реакции Игнатова. Тот задумался и, не отвечая на выпады Каленина, уточнил:
– Предательство как жертва во имя добра? Я правильно вас понял?
– Предательство – это форма, в которую литературный персонаж Андреева облекает добродетель своего замысла...
Игнатов улыбнулся и стал вновь прежним Игнатовым – уверенным в себе, знающим истину, которая неведома остальным.
– Я подумаю над вашими словами... В ваших рассуждениях есть мысль, которая меня увлекла. – Игнатов улыбнулся еще шире, отчего его глаза изогнулись двумя узкими щелками, а все пространство вокруг них стало напоминать причудливую татуировку, так как каждая морщинка стала глубже и отчетливее. – Добродетель может принимать любые формы! Так получается? Забавно... Надеюсь, мы еще вернемся к этому интересному разговору.
– Вернемся? Уж не в самолете ли по пути в неведомые страны вы собираетесь со мной дискутировать? Увольте. Я и этот-то наш диспут считаю бессмысленным и вредным. Ругаю себя за то, что вообще стал обсуждать с вами тему добра и зла. Вы, похоже, всерьез ищете оправдания своим злодеяниям. Не ищите! Их попросту нет в природе...
– Беркас Сергеевич! – Игнатов снял улыбку с лица. – Я оставляю за собой право когда-нибудь в обозримом будущем объясниться с вами. Говорю об этом серьезно. Мне есть что сказать. Но не сейчас...
«Вы только не смейтесь! Он – честный человек!»
Каленин взглянул в окно автомобиля. Мелькнул указатель «Баковка». Именно здесь день назад в огромном роскошном особняке, в спортзале, оснащенном многочисленными тренажерами, обнаружили тело бывшего полковника ГРУ Константина Терентьевича Будаговского.
Веревка была продета в проушину, на которой крепились гимнастические кольца. Для того чтобы ее закрепить, самоубийце или кому-то еще, к примеру Игнатову, пришлось воспользоваться стремянкой – иначе на почти четырехметровую высоту было не добраться.
Буданов, который днем раньше рассказывал Каленину о процедуре обнаружения тела, не преминул сделать умозаключение:
– Профессионально готовили экзекуцию. Видно, знают в этом деле толк. Петля сделана по всем правилам висельного искусства: легко затягивается. Да и веревка чем-то натерта... Может, они вместе ее и вязали? А, Беркас Сергеевич? Как думаете? Вы же теперь у нас самый крупный в стране «игнатововед»!
– Сергей Николаевич! Ей-богу, неуместная ирония!
– Ладно, не сердитесь. Вот, почитайте – предсмертная записка Будаговского. – Буданов толкнул через стол ксерокопию. Почерк человека, собирающегося залезть в петлю, был на удивление четкий и твердый.
«Мне не оставили выбора. Делаю то, что сделать вынужден. Две просьбы:
1. Оставьте в покое жену и дочь. Игнатов знает – они ни при чем.
2. Из денег я себе брал только то, что мог утаить. Большая часть действительно шла наверх. Там крутились мои начальники.
3. О моих личных операциях с оружием и наркотиками они скорее всего догадывались, но закрывали глаза. Каждый воровал на своем «участке».
Нина! Бизнес оформлен на тебя, он чистый. Продай его. Не вздумай вести его дальше. Продай! Об остальном думайте сами. Лучше уезжайте. Все. Прощайте. К.Б.».
Буданов вкратце рассказал Каленину и то, что удалось выяснить о Будаговском.
Служил в военной разведке. Воевал в Афганистане. Дослужился до полковника. После вывода войск несколько лет проработал в Таджикистане в качестве военного советника. Затем оказался в Восточной Европе, где и завершил службу экстренной отставкой в связи с подозрением в махинациях с имуществом выводимых из Европы воинских частей. Доказать уголовку тогда не удалось, хотя непосредственный начальник Будаговского лишился погон и оказался в итоге за решеткой.
Выйдя в отставку, Будаговский создал одно из первых в России частных предприятий по разливу водки. И даже придумал название, прямо ассоциирующееся с его фамилией: водка называлась «Будем!». При этом было закуплено импортного оборудования на пятнадцать миллионов долларов. В частности, на заводе Будаговского появилась едва ли не первая в стране линия по производству бутылок, защищенных от подделок: помимо необычной формы, что уже гарантировало от массовых фальсификаций водочной тары, на днище бутылок значились две исполненные при помощи литья буквы: «КБ».