Чтение онлайн

Именно здесь Фомин потерял на секунду больше, чем требовала контратака. Он нажал на спусковой крючок автомата в прыжке, но затвор звонко щелкнул, давая понять – рожок пуст.

Фомин успел удивиться: как же так, ведь ставил полный? Ушел от выброшенной руки, взял ее на излом и всем весом крутанул тяжелого противника. Кость хрустнула, и он вышел из схватки, намереваясь сделать еще прыжок. В эту секунду ему плеснуло белым огнем прямо в лицо. Взрыва он не услышал. Почувствовал только, как взлетел над землей, не осознавая до конца, то ли он сам прыгнул вперед, то ли какая-то сила швырнула его сначала вверх, а потом с размаху бросила на землю. Причем мощное тело лейтенанта грохнулось на камни с такой яростью, что, казалось, уже одного этого достаточно, чтобы у него ни одной косточки не осталось целой, а душа тут же вылетела вон...

Но случилось чудо: фосфорный РС [10] , взорвавшийся вблизи от Фомина, сжег ему кожу на лице, начисто лишил бровей, ресниц и прочей растительности, контузил, но рассыпал свои смертоносные осколки по таким немыслимым траекториям, что ни один из них Фомина не задел.

...Очнулся он в лагере моджахедов в крохотной нише в скале, заблокированной огромным камнем. Было сумрачно и сыро. В небольшую щель сверху был виден кусочек синего неба, который как бы срезался серым тяжелым камнем.

...Кормили раз в день – давали лепешку и миску воды. Обгоревшее лицо он смазывал собственной мочой. Помогало... Через неделю Фомин почувствовал, что вокруг него закрутилась какая-то карусель. Его отмыли, дали мазь, которая стала быстро заживлять ожоги, а вскоре посадили в раздолбанный Land Rover и куда-то повезли.

Он оказался в кишлаке, в яме, где вместе с ним находилось несколько пленных солдат и офицеров. Друзья по несчастью объяснили Фомину, что их готовят к обмену на одного известного полевого командира, находящегося в плену у наших. Но неожиданно в планах моджахедов что-то резко поменялось. Всех пленных вытащили и ударами прикладов заставили построиться.

Появился сносно говоривший по-русски афганец, который, судя по повадкам и манере поведения, был здесь старшим. Он объявил, что все они будут казнены, за исключением тех, кто примет ислам и согласится казнить остальных неверных. Рядом с переводчиком стоял кинооператор, который все происходившее снимал на пленку.

Чтобы доказать серьезность своих намерений, моджахеды оттащили на край ущелья молодого солдата, который не мог сам идти, так как был ранен в ногу, и под воинственные возгласы прошили его короткой очередью.

Процедура казни проходила буднично. Переводчик подходил к очередной жертве. Задавал вопрос. После минуты молчания или ответной матерной ругани человека вели на край ущелья и сбрасывали в пропасть автоматной очередью.

...В живых остались двое: Фомин и молодой солдат, лицо которого то и дело искажалось гримасой. Казалось, парень вот-вот заплачет. Но каждый раз, в последнюю секунду, когда рыдания должны были взорвать грудь паренька, он вдруг резко менялся в лице и даже чему-то улыбался про себя, глядя невидящими глазами куда-то в небо.

– Слышь, парень, – тихо произнес Фомин, который должен был идти на казнь последним. – Давай поменяемся. Не дрейфь! Весело помрем!

Эй! – Фомин поднял руку и сделал шаг вперед. – Я согласен!

Переводчик подошел к Фомину и внимательно посмотрел ему в глаза.

– Давай, шоурави, давай! – Он сделал жест рукой, и паренька, который продолжал улыбаться, повели на край ущелья, потом взял в руки автомат Калашникова, демонстративно отстегнул рожок, показав, что он снаряжен, поставил его на место и щелкнул затвором. – Давай, шоурави! – Он показал на паренька и сделал жест в адрес кинооператора. Тот подбежал поближе, чтобы взять покрупнее всю сцену.

Переводчик протянул автомат Фомину и еще раз жестко произнес:

– Давай!

Фомин развернулся в сторону ущелья, взял автомат к бедру и крикнул:

– Прощай, браток! – Затем резко крутанулся, упал навзничь и, направив ствол в сторону стоявших вокруг места казни моджахедов, нажал на спусковой крючок. Громыхнула автоматная очередь. Но Фомин сначала почувствовал, а в следующую секунду осознал, что его автомат молчит, что стреляет другое оружие.

Он рванул на себя затвор и еще раз нажал на спуск. Снова звонкий щелчок!

Вскочив, он увидел, как медленно падает, широко раскинув руки, пробитый пулями солдатик. В голове мелькнуло: «Когда же они успели подменить автомат? Видимо, когда отвлекся на оператора... Надо прыгать в ущелье...» Он рванулся в сторону спасительной пропасти, но в ту же секунду почувствовал сильный удар в область шейных позвонков, захлебнулся собственным дыханием и упал, ударившись еще не зажившим лицом о землю...

Очнувшись, он увидел над собой склоненное почти в упор лицо переводчика.

– Что, шоурави? Хотел нас обмануть? – Переводчик обошел лежавшего Фомина. – Вы, русские, думаете, что умные! Но вы не умные! Только последний ишак мог придумать убивать Амина. Вставай!

Он сбросил безрукавку и остался в рубахе. Закатал рукава. Было видно, что он, несмотря на худобу и далеко не юный возраст, жилист и гибок.

– Вставай! – повторил он решительно. – Жить хочешь?

Фомин молча поднялся и провел ладонью по лицу. На руке остался грязно-розовый след, представлявший собой смесь пыли с выделениями из лопнувших рубцов. Перед глазами мелькали черные мушки, и взгляд отказывался концентрироваться на чем-либо больше секунды. Ноги плохо держали и норовили невпопад двигать тело то вперед, то назад.

– Давай, шоурави, давай! Честно, давай! Я не встал – ты живой. Ты не встал – ты мертвый. Давай, шоурави! – Он стоял, широко расставив ноги и уткнув жилистые руки в пояс. Он что-то прокричал, и к ногам Фомина, звякнув, упал нож, брошенный из толпы угрюмых и молчаливых мужчин, медленно смыкавших ряды вокруг двух бойцов...

По тому, как стоял афганец, как уверенно смотрел на Фомина, тот понял: перед ним серьезный противник. Солидные габариты и мощная мускулатура Александра афганца совсем не смущали. А может быть, он прекрасно понимал, что Фомин не может драться и вполовину своих возможностей.