Чтение онлайн

— А зачем?

— Простите, не понял, Юрий Владимирович.

— Я спрашиваю, зачем вам нужна информация от Мальцевой? Чтобы убедиться, что она спала с офицером ЦРУ? Что видела, как Мишин убирал наших людей? Что, скорее всего, ее действительно перевербовали? Так для этого вовсе не нужны протоколы допросов с ее подписью и чистосердечным раскаянием.

На сегодняшний день она — живой свидетель. А свидетелей в этом деле быть не должно. Понятно, Юлий Андреевич?

— Так точно!

— Повторяю: в этом деле остались два предателя, работающие на разведку противника, и четыре наших сотрудника плюс выдающийся журналист, ставшие жертвами вражеских элементов. И все.

— Я понял, Юрий Владимирович! — Воронцов встал и вытянул руки по швам.

— Работу с Мальцевой прекратить. На «Камчатку» передать срочную шифрограмму. Под какой фамилией числится Мальцева в судовых документах?

— Саленко. По штатному расписанию — буфетчица.

— Где они сейчас?

— В Гданьском заливе. Подходят к Гдыне.

— Организуйте, чтобы по прибытии в Ленинград в судовых документах не было никакой буфетчицы по фамилии Саленко. Да и вообще, — Андропов вяло улыбнулся, — женщины на корабле — к несчастью…

5 января 1978 года

…Как-то раз, зимой, когда я дочитывала последнюю «ночную» страницу «Сирано де Бержерака», чтобы наконец выпустить книгу из рук, дотянуться слабеющим пальцем до ночника и наконец уснуть, гробовую тишину моей холостяцкой «кооперативки» буквально вспорол длинный — как нож, входящий под лопатку — звонок в дверь.

Любой москвич, даже из «лимиты», знает: по будням после девяти вечера в гости без приглашения ходить не принято. И не ходят. Это, пожалуй, единственный параграф светского этикета, который свято чтут (во всяком случае, чтили в те годы) вечно торопящиеся, предельно озабоченные и хамоватые обитатели златоглавой столицы. Часы показывали начало первого, день предстоял самый что ни на есть будний, и толстый том Ростана от неожиданности буквально взлетел и больно шмякнулся мне на живот.

— Кто? — завопила я, стремясь, на случай насильственного вторжения в квартиру, привлечь внимание соседей.

— Что ты орешь, идиотка?! — перекрикивая меня, заорала за дверью моя непотопляемая приятельница. — Тебя еще никто не насилует!..

Когда я впустила ее и зажгла свет, то стала свидетельницей жуткой картины: размалеванная, как Вера Холодная, с совершенно безумными глазами, моя подруга выглядела очень странно: без чулок, перчаток и шапки, но в элегантном пальто с роскошным лисьим воротником, под которым одиноко и жалко розовела ночная сорочка.

— Он выгнал меня, ты представляешь? — бормотала она, размазывая тушь по щекам. — Выволок из постели, вытолкал на лестничную площадку и захлопнул дверь перед самым носом! Выкинул меня, подлец, ничтожество, в одном исподнем на мороз, как шелудивого пса… то есть суку! Ничего, а?..

Во всем, что касалось личной жизни моей подруги, я испытывала страх волжского лоцмана перед предстоящим дрейфом среди австралийских рифов и потому была перманентно не в курсе. То есть я, конечно, знала, что в каждый данный момент она бурно переживает очередной роман. Но имен, профессий и прочих деталей она, как битая воровка в законе, никогда мне не выдавала. А я — как повелось — не спрашивала. Так было удобно нам обеим. Вот и в ту ночь, не тратя времени на лишние эмоции, я только поинтересовалась:

— А за что?

— За что? — она скинула пальто, вытряхнула из моей пачки сигарету, закинула ногу на ногу, со сноровкой автослесаря чиркнула спичкой и выпустила тонкую струйку дыма в скудное пространство моей однокомнатной квартирки. — Ему действует на нервы моя привычка ложиться в постель в ночной рубашке…

Тут я, очевидно, от сознания, что ночь окончательно поломана, захохотала. Через минуту хохот перешел в икоту. Когда же наконец я отдышалась, она холодно посмотрела на меня и сказала совершенно убийственные слова:

— Что тут смешного, ненормальная? Я же его люблю…

Господи, как я понимала ее сейчас — избитая в кровь, измотанная, наглухо запертая в одном из отсеков этого изъеденного ржавчиной сейфа и ждущая, словно безмолвная скотина в дырявом хлеве, появления человека с ромбиком вузовца на лацкане и с ножом мясника в руке! Посмеяться над собой, взглянуть на весь этот кошмар как бы со стороны — наверное, это была единственная возможность отрешиться от реальности, не думать о том, что произойдет через несколько часов. Но я не могла. Как не могла тогда моя бедная подруга, вытолкнутая на мороз в одной рубашке. Ибо, в отличие от мужчин, женщины не просто не любят — они не могут смеяться над собой. Все. Даже самые умные, образованные и ироничные. Даже абсолютно бесперспективные в смысле замужества и некрасивые, как мытищинский универмаг перед капремонтом. Потому что это такая роскошь, которая женщинам просто недоступна. Мужчины, распуская хвост, не прочь блеснуть самоиронией: дескать, никто не посмеется надо мной так, как я сам. Они ведь неизменно раскрепощены, забывая подчас, что эта легкость настояна некоторым образом на врожденной самовлюбленности и привычке к алкоголю. Да и потом, они же постоянно в борьбе — защищаются от внешнего мира, даже если мир ничем им не угрожает. Главный же враг любой женщины — она сама. И поскольку всю жизнь по самым разным и, увы, вполне обоснованным причинам она себя методично ест, пилит, донимает и проклинает, у нее просто не хватает сил, чтобы еще и смеяться над собой. Над другими — пожалуйста. Но ни в коем случае не над собой!

Не имея сил смеяться, я плакала. Беззвучно, словно в этой убогой каюте, где меня заперли, чтобы я как следует подумала, присутствовал бестелесный дух моего зловредного дознавателя.

Впрочем, через секунду каюта ожила от мерзкого скрежета открываемой двери.

— Вот и материализовался… — пробормотала я, наблюдая за тем, как Петр Петрович торопливо задраивает за собой дверь и почему-то с опаской выглядывает в иллюминатор.

— Вы что-то сказали? — Петр Петрович полоснул меня коротким взглядом через плечо.

— Вам?

— А что, в каюте есть еще кто-то?

— А должен быть?

— Вам надо переодеться… — только теперь я заметила, что под мышкой у моего куратора находится небольшой сверток.

Петр Петрович вывалил на койку короткую черную юбку, белую кофточку и скверно накрахмаленный узорчатый кокошник.

— Что это? — спросила я, не притрагиваясь к вещам.

— Форменная одежда судовой буфетчицы… — Петр Петрович смотрел мне прямо в глаза, словно стараясь понять, хорошо ли я понимаю его объяснения.