Кинжал в постели
Шрифт:
– Участковый принес зайца.
– Ты просила?
– Нет. Сам принес. Говорила тебе, выпей с ним. А то явился будто с подарком, а сам лист какой-то достал из кармана плаща охотничьего. А там какая-то фотография, я не рассмотрела без очков-то. Да он быстро его сунул в карман обратно.
– Чего это он этот лист доставал, я не понял?
Все он понял! Он тут же понял все!
Его ищут!!! Наверняка соседка растрепала, что видела его с расцарапанной рожей…
Так, так, так, а откуда могли запараллелить его с убитой толстухой, зачем сунулись к его соседке?! Жанкин муж растрепал, ясно! Она хоть и башкой своей тупой мотала и клялась, что ни одна живая душа не знает об их уговоре, но Макс ей не верил, Муж и жена – одна сатана.
Что делать?! Валить надо!
– Чего он лист тот доставал? – повторил вопрос Максим, быстро вытираясь у умывальника.
– Так на тебя сначала спящего смотрел, потом на лист.
– И дальше что? Умчался или…
Или звонить сразу своим стал? Но этот вопрос Макс не стал тетке задавать.
– Да нет, посидел, зайца вот подарил. Все жаловался на старость… Он ведь подкатывал ко мне не раз, Максик, – вдруг призналась тетка. Поставила перед ним тарелку тушеной картошки с зайчатиной. – Только я ему от ворот поворот. Алкаш! Разве после Васечки я его приму?
– Значит, обо мне больше вопросов не задавал? – спросил он, беря в руки вилку и кусок хлеба.
– Нет, посидел с полчаса, выпил полбутылки и откланялся. Но перед уходом все равно просил, чтобы ты к нему вечерком зашел с бутылкой.
– Это еще зачем?
– Насчет меня хочет с тобой поговорить. Свататься собрался. – Тетка поставила на стол алюминиевую миску с ароматными пышками. – Старый дурак! Сначала бы пить бросил. А то руки моей у тебя собрался просить и бутылку тут же просит. Тьфу, дурак…
Макс успокоился. Нет дела старому алкашу участковому до него. У него амурный интерес в этом доме. И утробный.
Он съел целую тарелку тушеной картошки. Обглодал косточки. Потом умял четыре пышки с молоком. И его снова потянуло в сон. Но стоило ему задремать, как опять принялся вопить заполошный петух.
Нет, он все-таки свернет ему башку! Даже если придется поссориться с теткой, он свернет башку этому мерзкому пернатому. Макс свесил ноги с койки, мотнул головой, прогоняя остатки дремы. Обул растоптанные тапки и пошел из дома.
Скрутили его в сенцах. Только он подумал, что неспроста так орет петух, он чужих за версту чует. И с утра вон орал по участковому. Только кольнуло ему в затылок, что это тревожный сигнал, как в шею ему уперлось ледяное дуло и кто-то весьма вежливо попросил:
– А ну-ка ручки в гору, Максик!
Он дернулся. Первым желанием было рвануть через сенцы к входной двери и умчаться через поле в лес. А там…
Но из двери на него смотрел еще один ствол, который держал в руках еще один вежливый мудак в штатском.
– Здравствуй, Максик, – весело поздоровался тот, что стоял в дверях, тогда как тот, что за спиной, начал резво обшаривать его с ног до головы. – Далеко собрался?
– Нет. Петуха хотел удавить, – нехотя признался Максим. – Орет как сумасшедший. Сил нет.
– О, удавить кого-нибудь в последнее время все тянет, а? – Веселясь и скалясь, мудак номер два подошел к нему, опустил ему рывком руки и зафиксировал на запястьях наручники. – Деловой стал… Поехали, брат, прокатимся.
– А в чем, собственно, дело? – поднял голову Макс на тетку, прижавшуюся к притолоке входной двери.
На нее было больно смотреть. Столько горя в ее глазах он не видел со дня смерти Васечки. Хотя, по мнению Макса, поганым тот был мужиком. Жадным и суровым. Нет, тетка реально любила их обоих. И его и покойного Васечку. Вот и горюет теперь.
– Прости, – обронил он коротко, проходя мимо. – Прости меня. Хотел за брата отомстить, и вот как вышло.
– Максик… – шепнула она с болью и заплакала, прокричав ему в спину: – Я дождусь тебя, Максик. Обязательно дождусь. А потом уж и помирать стану!
У него неожиданно сильно сжалось сердце, от жалости к ней, от жалости к брату своему покойному, от жалости к себе – так ничего и не сумевшему сделать толкового, что потемнело в глазах и захотелось завыть. Сдержался. Молодец.
Его посадили в разбитую легковушку. Один сел с ним рядом. Двое впереди. Тот, что сидел рядом с водителем, трепался всю дорогу. Ржал как ненормальный, рассказывая, как они вышли на Макса.
– Прикинь, ваш участковый алкаш конченый, а бдительность проявил. Сразу, как ты заявился, сигнализировать начал, что ты с расцарапанной рожей. Я ему, свою протри, смотреть страшно. Мужик, может, с бабой повздорил. А он мне – нет у него бабы. Чего, Максик, бабы-то у тебя нет?
Максим молчал, все еще не зная, какую линию станет тянуть в комнате для допросов.
– А сегодня утром, когда снимок сличил, то уж сразу нам звонок. Он, говорит, это! Спрашиваю, кто? Да тот, на кого ориентировка на днях пришла. Так вот, Максик, не вышла за него твоя тетка, он и сдал тебя. А была бы посговорчивее… Н-да…
Он все еще не знал, что говорить станет. Но тут болтливый весельчак лишил его всех шансов на спасение, сказав:
– Все, малыш, допрыгался ты. Сейчас анализ возьмем. Сличим с тем, что нашли под ногтями убиенной, и все, труба твое дело!
– Не понимаю, о чем речь, – пробормотал Макс, а душа затряслась как лист осиновый.
– Ты же никогда не был дураком, Макс. Ты же умный мужик-то. – Весельчак впервые перестал веселиться и, обернувшись к нему, глянул с укоризной. – Я еще понял бы, если бы ты убийцу своего брата замочил, а ее-то зачем?!
– Не понимаю, о чем речь, – прошептал он, у него начало першить в горле и вдруг принялись отчаянно трястись коленки.
– Может, и не понимаешь, – кивнул парень с переднего сиденья и тут же поправился: – Может, и не понимал, что делал. Хотел Боголюбова мочкануть, а убил того, кто послабее, так? Его убить кишка тонка?!