Когда придет дождь
Шрифт:
– Я, наверное, скоро свихнусь от всех этих провалов в памяти!
Я почти кричу, и она настораживается. Снова кусает губу. Потом едва слышно говорит:
– Я ему угрожала. Грозила раскрыть его секреты. Тогда бы ему не поздоровилось.
Глава 13
– Уже не помню, сколько раз я пыталась с ним порвать, но всегда возвращалась. Он извинялся, твердил, что сам себе не рад. И я каждый раз ему верила. Верила, что он действительно раскаивается. Когда становилось совсем невыносимо, говорила с тобой. Ты всегда был рядом. Выслушивал меня. Но Роб думал, что мы не просто общаемся. Он был ревнив, очень ревнив. Я пыталась объяснить, что все подозрения лишь плод его фантазии, но он приходил в ярость. Тогда я поняла, что должна с ним расстаться раз и навсегда. Я сказала: если он опять появится, расскажу о том, что мне известно. И тогда он загремит в тюрьму.
– А что тебе известно? – спрашиваю я.
Ее рука тянется к шее.
– Он подарил мне медальон и рассказал, при каких обстоятельствах тот к нему попал. Это ты помнишь?
Я киваю.
– Это медальон старухи. Она умерла.
– Об этом знали только я, ты и Роб, – продолжает Нейша. – Я пригрозила Робу, что сообщу в полицию, если он не отстанет.
– Но зачем? Зачем было угрожать ему? Разве ты не могла просто оборвать отношения и больше с ним не встречаться?
Она тихо фыркает.
– На словах все легко. Но город маленький. Куда ни пойдешь, что ни сделаешь – всем сразу становится известно. Тогда надо сидеть дома затворницей. Я и это пробовала.
– Значит, он хотел закрыть тебе рот и потому он…
Она кивает:
– Да. К тому же не забывай о ревности. Он думал, что ты… что мы… ты понимаешь… за его спиной.
– Но мы… между нами ничего не было. Так ведь? И еще, Нейша: он не убивал старуху. Я расскажу, что произошло. Роб убил собаку. Старуха увидела мертвого пса и подняла крик. А потом вдруг… упала на пол и затихла. Я возненавидел Роба за то, что он заставил меня пойти с ним грабить дом Гарри. Просто я знал, где у них лежат ценности. Но он ее не убивал.
Нейша пристально смотрит на меня.
– Роб мне рассказывал по-другому. Сказал, что прикончил старуху. Это его слова: «Я ее прикончил». А у нас с тобой ничего не было. Ты слишком хорош для идиотки вроде меня. Мы были просто друзьями.
Я тереблю волосы, начиная сомневаться в том, что мне удалось вспомнить.
– Я тогда чего-то не понимаю. Если Роб сказал, что убил старуху, почему ты осталась с ним? Почему столько раз возвращалась к нему? Неужели из-за снимков?
Нейша вздыхает. Упирается локтями в стол, обхватывает голову и смотрит на меня.
– Нет, это было ближе к концу. Я не знаю. Не знаю.
Она знает. Просто не говорит.
– Ты считала его убийцей и вернулась к нему…
У нее на ресницах блестят слезы. Я не хочу, чтобы она плакала. Надо ее как-то поддержать. Обнять, что ли? Но мне необходимо знать.
– Нейша, ты к нему вернулась. Почему?
Она поднимает голову. Губы плотно сжаты.
– Я боялась. Он грозился меня убить, если я его брошу. Я знала: он может. Он был жестоким. Ты видел, как он обращался со мной.
Красная полоса вокруг шеи.
– Ты про озеро?
– И до озера. Потому мы с тобой и сблизились. Карл, я сама была виновата.
Сквозь макияж просвечивает ссадина на щеке. Темная, которую не больно-то спрячешь.
– Нет, ты ни при чем. Ты не заставляла себя бить. Не выгораживай его.
– Я его разозлила. Говорила ему под руку. Он требовал замолчать.
– Нейша, он родился злым на весь мир. Уж я-то знаю, можешь мне верить.
Вот и еще один провал в памяти заполняется.
Нейша тянется ко лбу, сдавливает виски.
– Дело не только в старухе. Он бил тебя. Помнишь? Делал тебе больно.
Из прихожей слышится шум. Шарканье по полу. Мы с Нейшей вопросительно переглядываемся. Я вскакиваю, выбегаю в прихожую. Мама склонилась над кипой журналов.
– Все в порядке? – спрашиваю я.
Она смотрит на меня. Покраснела. Ясно. Мама подслушивала. Давно ли она здесь? И много ли слышала?
– Я вот собралась… собралась сдать их в макулатуру.
Нейша тоже выходит в коридор.
– Мне пора домой.
– Нет, не сейчас, – возражаю я. – Пожалуйста. Посиди еще немного.
Я беру ее за руку. Она вздрагивает.
Между кистью ее руки и локтем ссадины, успевшие покрыться сероватой коркой. Она думает, я их не заметил. Заметил.
– Как он посмел это сделать?
Она отворачивается. Я беру ее за руку, мягкую и теплую.
– Нейша, я никогда не сделаю тебе больно.
Убираю руку. Иду с Нейшей к двери. Мама стоит и смотрит на нас, держа в руках журналы. Снаружи почти беззвучно моросит дождь. Совсем слабый, но достаточный, чтобы меня насторожить. По коже ползут мурашки. Нейша останавливается на верхней ступеньке крыльца, поднимает воротник пальто. Я встаю рядом, закрыв дверь.
– Она слышала, – шепчет Нейша.
– Очевидно, да. Ничего, я с ней поговорю.
– Как глупо получилось.
– Все будет нормально, – отвечаю я и понимаю, до чего неубедительно звучат мои слова.
Дождь усиливает серый цвет бетонных стен и плит прохода. С карниза срывается крупная капля и ударяет по руке. Одновременно замечаю в дальнем конце улицы, возле спуска, мелькнувшую тень. Съеживаюсь. Моя спина впечатывается в дверь.
– Ты что? – удивляется Нейша. – Прячешься?
– Нет. С чего ты взяла? Не от кого прятаться.
Я хочу ей рассказать. Очень хочу. Но не сейчас.
Нейша смотрит через плечо.
– Там кто-то есть?
– Никого.
Она снова оборачивается. С непривычки такое может испугать.
– Ты меня проводишь до спуска? – спрашивает Нейша.
Она ждет моего ответа.
– Конечно. – Я спускаюсь с крыльца.
Дождь такой мелкий, что почти не ощущается. Впереди никаких теней. Я не слышу непрошеных голосов, и страх понемногу гаснет. Нейша берет меня за руку. Даже через пальто я чувствую ее тепло.