Колдун
Шрифт:
Словно наяву услышав презрительный голос старого разведчика, Мишка зарычал и сделал еще одну попытку подняться на четвереньки. Со спины посыпались комья земли. Парень попытался выпрямиться, стоя на коленях. Получилось с большим трудом. Голова кружилась, его качало, открыть глаза было невозможно из-за налипшей на них земли. Обтерев тыльную сторону ладони о штаны, Мишка кое-как вытер ею глаза и открыл их. Все вокруг вращалось и качалось. Было темно.
— Димка… — хрипло, почти шепотом позвал Мишка.
Никто не отозвался.
— Димка… — снова позвал друга Мишка, пытаясь сфокусировать взгляд.
Ответом по-прежнему была тишина. Мишка поднял голову к небу. Звезды множились в глазах, тонкий серп месяца троился и плясал. Само небо, ограниченное развороченными насыпями окопа, качалось и плыло, покрытое белесой дымкой.
Встав на четвереньки, Мишка пополз туда, где был Димка. Буквально через пару метров начиналась огромная воронка, из которой торчали развороченные бревна, еще днем поддерживавшие стенки окопа и не дававшие ему осыпаться.
— Диимкаа… — со страхом снова позвал он. Ответа не было.
Взобравшись на край воронки, Мишка выбрался из окопа и пополз в ту сторону, где днем шла битва. Кое-где, сквозь надоевший до чертиков звон в ушах, до слуха доносились едва слышимые стоны. Мишка не знал, почему он едва различает их сквозь звон — то ли раненые стонали так тихо, на грани слышимости, то ли он оглох…
Ползая по краю окопа вкруг воронки, Мишка через каждый метр останавливался и шарил кулаком по земле — разжать ладонь не было никакой возможности.
На третьем заходе под кулак попалось что-то твердое. Мишка ткнул это что-то посильнее. Из-под земли показался автомат. Разочарованный Мишка, и сам не знавший, что именно он хотел обнаружить, изо всех сил в ярости пнул оружие. Автомат отлетел чуть в сторону, за ним потянулась веревочка, дернувшая его обратно.
Веревочка? Это же Димкин автомат! Димка — единственный чудик на всем фронте, привязывавший автомат к руке!
Мишка с забившимся сердцем всем существом рванулся к этой веревочке. Не удержав равновесие, рухнул ничком, зарывшись носом в рыхлую землю. Отплевываясь, он, отталкиваясь ногами, пополз к ней. Ухватившись сведенными болью в кулак пальцами за веревку, он потянул ее на себя. Веревка скользила, не задерживаясь между искалеченных пальцев. Не осознавая, что плачет, Мишка снова и снова пытался тянуть за веревку, пока наконец не догадался отползти назад. Автомат между пальцев не проскакивал, и, отползая шаг за шагом, парень тянул за него что было мочи.
Из рыхлой земли показалась бледная кисть… Мишка утроил усилия. За кистью медленно появлялась рука. Наконец, показалось плечо… Парень что было сил дернул автомат на себя. Неожиданно он легко подался, и на Мишку полетела Димкина рука с частью плеча и грудной клетки.
Уставившись на то, что осталось от друга, Мишка непонимающе шарил кулаком со стороны торчащих обломанных ребер, словно пытался нащупать самого Димку. Он совершенно не понимал, как он мог умереть? Именно Димка! Почему? Он же так хотел жить!
Мишкины глаза заволокло слезами. Потянувшись к руке друга, он, немного разжав пальцы, накрыл ее ладонью. Из-за слез в глазах появился туман, постепенно уплотнявшийся в поднимающиеся от земли фигуры. Чуть зеленоватые, расплывчатые фигуры парили в воздухе, постепенно уплотняясь, все больше и больше походя на людей.
Раскрыв рот, Мишка смотрел, как рядом с ним, сплетаясь из тумана, появляется еще одна фигура, с каждой секундой все больше принимая знакомые до боли очертания. Через пару минут перед ним, словно живой, стоял Димка и смотрел на него печальными, наивными глазами. Чуть светясь в зеленоватом ореоле, он шевелил губами, что-то говоря.
Тряхнув головой и моргнув в надежде, что видение исчезнет, Мишка несмело поднял голову. Димка по-прежнему стоял перед ним и что-то говорил. Он будто ждал от него ответа, все чаще оглядываясь на восток, где начинало светлеть предутреннее небо.
Силясь услышать, что ему говорит друг, Мишка все сильнее сжимал его руку, изо всех сил напрягая слух. Постепенно он начал различать едва слышимый, словно шепот ветра, голос. Стараясь разобрать слова, Мишка тянулся к товарищу, ловя каждый звук, срывавшийся с его губ. Постепенно голос становился все громче и громче, и вскоре Мишка смог разобрать далекие-далекие слова:
— Напиши матери. Она верит, что я вернусь, и ждет. Напиши матери, — Мишка, сморгнув слезы, кивнул в ответ другу. — Живи, Мишка! Живи за всех нас! — поднимаясь над землей все выше и сливаясь с утренним туманом, грустно улыбнулся Димка. — Живи!
Проследив взглядом за поднимавшимся и тающим в утреннем тумане другом, Мишка перевел затянутый слезами взгляд на поле боя. Над ним медленно поднимались ввысь тысячи прозрачных фигур и медленно таяли в пока еще первых, робких солнечных лучах на фоне светлеющего неба. Закрыв глаза, Мишка, продолжавший крепко сжимать Димкину руку, снова провалился в темноту.
Его качало… Проклятый звон не стих и на грамм, голова страшно кружилась и болела. Ни звука больше, только этот проклятущий звон…
Следом пришло понимание, что его волокут. Рывками. За шиворот. А куда? И где проклятый автомат?
Автомат… Автомат на веревочке… Привязан к Димкиной руке… А где рука? Где Димкина рука? Ее надо похоронить…
Мишка тревожно закрутил головой и попытался открыть глаза. Не вышло. Зато, подергав рукой, понял, что в ней что-то зажато. Рука. Хорошо…
Возя головой, он наткнулся на чью-то руку. Руку, крепко сжимавшую ворот его гимнастерки и тянувшую его назад. Почувствовав живое тепло, Мишке вдруг захотелось прижаться к этой руке, как в детстве к маминой, и потереться об нее щекой… Мама… Жива еще или спилась окончательно?
Поддавшись порыву, Мишка напряг шею, и, приподняв голову, склонил ее набок, прильнув к руке. Стало грустно… Так грустно, что хотелось плакать. И еще жалость. Жалость, рвущая сердце. И страх… страх не успеть, не суметь… «Сейчас, миленький, потерпи еще немножечко… Сейчас я тебя вытащу… Как же я тебя просмотрела-то…»
Ошалевший Мишка резко дернул головой, отшатнувшись от тянувшей его руки. И вдруг отчетливо увидел страшно уставшую сестричку, тянувшую его волоком, себя самого с Димкиной рукой, лежавшей на его груди, и впереди, в трех метрах от них, черный пульсирующий круг, замерший в ожидании…