Колдунья поневоле
Шрифт:
Ольга без приглашения уселась на предназначенное для посетителей кресло, такое же жесткое, как и в прихожей, закинула ногу на ногу, уперла саблю в пол, держа руку на эфесе, а другой придерживая сверток на коленях. Уставилась на хозяина так, как и подобало чуждому торгашества гусару: нетерпеливо, с некоторым превосходством.
Господин Шлитте, в свою очередь, взирал на нее терпеливо и уныло – невысокого роста пожилой немец с густыми бакенбардами, тонким бледным носом и постоянной меланхолией во взоре. Через некоторое время он первым нарушил молчание, кивнув в сторону свертка на коленях у Ольги:
– Судя по объему поклажи, вы, господин корнет, на сей раз припасли нечто более основательное…
– Угадали, – сказала Ольга, без лишних церемоний выкладывая сверток на стол. – Прошу…
Господин Шлитте медленно развязал ленту, медленно сложил ее, медленно развернул китайку. Столь же неторопливо разложил на ней пригоршню драгоценностей и немалое количество старинных монет, где преобладали золотые, но хватало и серебряных. Задумчиво покивал:
– Действительно, вы на сей раз решили не мелочиться, мой юный друг…
– Предстоят немалые расходы, – сказала Ольга непринужденно. – Женитьба, знаете ли, предстоит, а такие вещи требуют расходов…
Немец уныло улыбнулся.
– Вы решаетесь на столь ответственный шаг в столь юном возрасте?
– Родители настаивают, – не моргнув глазом, ответила Ольга. – А ссориться с суровыми родителями, способными изменить завещание, знаете ли, неблагоразумно…
– В высшей степени, – согласился господин Шлитте. – Приятно видеть такую рассудительность…
– Вы, наверное, успели подметить, господин Шлитте, – весело сказала Ольга, – что я – человек рассудительный и практичный…
Немец печально покивал.
– Вот именно, вот именно… И это, боюсь, означает, что вы и на сей раз станете со мной торговаться самым прежестоким образом, требуя несуразных денежных сумм…
– Справедливых сумм, – решительно поправила Ольга. – Я прекрасно понимаю, Карл Карлыч, что и вы должны что-то заработать на этой негоции…
– Рад, что вы это понимаете.
– Но, с другой стороны, прибыль ваша не должны быть несуразной, – продолжала Ольга. – Все было бы иначе, приноси я вам ворованные вещи, тут уж, как говорится, не до жиру, особо не поторгуешься. Однако, коли уж все это мне досталось совершенно честным путем, приходится торговаться…
Немец на миг поднял веки, и его хитрые глазки буквально укололи собеседницу.
– И тем не менее вы, господин корнет, не идете к Делонгу, к Генгроссу или к иным ювелирам, расположившим свои заведения на главных улицах, а даете себе труд навещать наше захолустье…
– Что поделать, – сказала Ольга, не моргнув глазом. – Порой даже при самых честных сделках люди стремятся избежать огласки…
– О, разумеется, – согласился немец. – Вот вы упоминали о прибылях… Могу вас уверить, милейший корнет, что они в нашем ремесле весьма даже невелики. Что уж говорить о несуразной выгоде… Все это еще нужно продать, а вот вам деньги следует отдать уже сейчас, не зная, когда я возьму свое…
– По-моему, совсем не трудно будет продать такие прекрасные камни.
– Ах, господин корнет, господин корнет! – страдальчески поморщился немец. – Я ведь не учу вас воинскому искусству, верно? Потому что прекрасно понимаю: в каждом ремесле свои секреты и особенности. Как и в моем. Это только кажется, что камнями торговать просто, а на деле здесь таится превеликое множество секретов…
Задумчиво уставясь в потолок, Ольга произнесла с расстановкой:
– А в самом деле, не пойти ли мне к Делонгу?
Господин Шлитте встрепенулся:
– К этому мошеннику?! Да он вас обманет и обсчитает, попомните мое слово! Фасад у него, конечно, в сто раз респектабельнее моего, но изнанка…
– Тогда – к делу, – сказала Ольга.
– Я еще даже не посмотрел камни…
– Ну так сделайте такое одолжение.
– И, откровенно говоря, меня смущают некоторые аспекты…
– Вы что же, полагаете, что камни – краденые? – возмутилась Ольга. – Да я вам за такое… – и она коснулась эфеса.
– Ну что вы, что вы, корнет! – замахал на нее Шлитте узенькими ладошками. – Никто вас не подозревает в подобных вещах… да и украшения подобные в числе украденных не значатся – мы ведь люди честные, с полицией живем душа в душу и стремимся быть в курсе всех новостей… Но поймите меня правильно, умоляю… Кроме вульгарной кражи, с драгоценностями случаются и прочие разнообразнейшие… коллизии. Весьма разнообразнейшие… Молодой дворянин всегда выпутается из неприятной истории, а все шишки достанутся бедному ювелиру…
– Меня, право, умиляет выражение «бедный ювелир», – сказала Ольга. – Все равно что «честный интендант» или… Ну, впрочем, неважно. Я же вам уже говорил, что дело совершенно чистое. Когда мы с офицерами были в увеселительной поездке, случайно наткнулись на клад. Именно мне поручили продать находку, узнав, что я еду в Петербург. Так что все честно… хотя вы правы, возможны некоторые… коллизии.
И она улыбнулась самым плутовским образом. Немец понимающе покивал головой: в конце концов, если клад найден на чужой земле, о чем хозяин не поставлен в известность, это и в самом деле являет собою нарушение законов империи…
– Ну ладно, ладно… – протянул господи Шлитте. – Давайте посмотрим…
Он взял лупу и принялся разглядывать сквозь нее не одно какое-то украшение, а всю кучку, лежавшую на расстеленной материи…
Ольга едва сдержала удивленный возглас. Из глаз немца исходило нечто вроде пучка светло-синего сияния, лупа его увеличила и словно бы расширила, так что драгоценности оказались в конусе синего света. Она старательно придала лицу безучастное выражение: обычному человеку замечать такие вещи никак не полагалось. Ай да Шлитте, выходит, непрост немец…
Продолжалось это недолго. Сияние погасло, ювелир отложил лупу и сказало словно бы с некоторым разочарованием:
– Да, вот именно…
С чем она столкнулась, с какой разновидностью колдовства, Ольга не могла определить – но подозревала, что это было что-то вроде проверки ее искренности, иначе почему немец стал уныл? Должно быть, и в самом деле увидел, что имеет дело с кладом, а значит, цену не собьешь так, как сбивают ее на заведомо ворованное…
Шлитте долго перебирал драгоценности, откладывая их по одной направо, шевелил губами, что-то прикидывал про себя. Потом принялся за монеты. Потом долго перебрасывал костяшки счетов, старательно бормоча под нос нечто непонятное. И наконец назвал цену.