Чтение онлайн

Ох—хо… Какой сильный удар прямо в сердце. Долбаной американской сандалью. Грудь мне сломать хочешь? Надо было защищаться, но встать я определенно не мог.

Я почему—то вспомнил историю про то, как в Белграде во время бомбежки организовали дискотеку на площади и всем выдали майки с изображением мишени на спине.

Опять удар сандалью в сердце. Какая некачественная, тяжелая сандаль. Если выживу, не буду носить такие никогда.

Такая же мишень была у меня на сердце. Огромное сердце—мишень. Даже в темноте его было видно. Я люблю тебя… Жаль, что это ни для кого не важно…

Я вспомнил кадры, где югославский баскетболист накануне матча НБА ходил вдоль трибун с плакатом «Остановите войну!». Большой, лысый, угрюмый. А потом играл в игру баскетбол за деньги. Из уважения к контракту. Зато югославы обыграли вашу хваленую непобедимую «дрим тим» несколько месяцев спустя на Олимпиаде. Потому что не могли не обыграть. Ты видел глаза этих парней?

Ооо—х… И мне надо как—то обороняться. Кровь льет по подбородку ручьем. Ты разбил себе руку. Трешь руку и корчишься от боли.

И я придумал прием, спасший мне жизнь. Хотя, может, этот скучный прагматик и не собирался меня убивать.

Озерковская защита.

Я изобрел новую защиту. Сев на землю, я закинул ногу на ногу, и та нога, что была сверху, превратилась, образным языком у—шу говоря, в жало скорпиона.

Теперь мое сердце было под надежной защитой жала скорпиона. Когда сандалия пыталась меня ударить, жало наносило встречный удар в голень. Американский мат раздавался теперь уже с выражением дикой досады.

Хорошо, что я перед выходом надел на свое жало кроссовок. Теперь мое сердце под двойной защитой. Жало плюс кроссовок. Доппель—херц.

Когда американец пытался забегать и делать обходные маневры, я легко сдвигался на трех точках (две руки плюс левая нога), и жало, подобно дулу танка, перемещалось вслед за своим врагом. Два раза я ужалил его в живот и в пах.

Это была беспроигрышная позиция. Надо будет рассказать о ней Косте Цзю, когда американская молодежь начнет теснить его с пьедестала.

– Камон, стэнд ап! – орало чудо с отбитыми голенями и залитым кровью лицом.

О’кей, мой дорогой вспыльчивый друг. Хотя, может быть, первым вспылил и я. Но ведь высокомерное отношение к России сквозило в твоем поведении. Я не сторонник лжепатриотических заявлений. И слово «родина» в моем сознании напрочь дискредитировали одноименные кинотеатры. Но Россия – это ведь… вот Питер же я люблю, и многие места в Москве мне начинали нравиться, и в Ярославле, и в Ростове, и в Новороссийске.

– О’кей, ай стэнд ап, – сказал я и начал подниматься из позы скорпиона, ставшей мне родной. Если выживу в этом поединке – буду перемещаться так неделю, во славу этого мудрого животного.

Увидев, что я поднялся, он не торопясь подошел ко мне, готовясь нанести сокрушительный удар.

Мне казалось, его лицо светилось в темноте от счастья.

– Фак оф раша, – за этим должна была последовать моя смерть. Я бы провалялся с проломленной башкой в этом пустынном районе пляжа и помер. Но я же встал не просто так, дружище. Я же встал с огромным булыжником в руке. И изо всех сил запустил его ему в переносицу.

– О—о—а—у—о! – раздался вопль. Сокращенно по—американски «Вау».

Наклоняюсь, беру булыжник – еще «Вау», наклоняюсь и беру еще – третье «Вау». Три «Вау» – это уже хет—трик.

Я кидал камни, словно в большую безжизненную тыкву. Ненатуральную. Из театральных декораций детских сказок. Я даже стал выщупывать булыжники с краями поострее – чего зря руками—то махать. От усердия проглотил какой—то острый обломок во рту. Зубы. Обломки зубов. Зубки. Это – мои зубки.

Я показал зубки в этом поединке. Он сдался. Я победил его.

Шатаясь и воя каким—то полумладенческим—полузвериным плачем, американец поперся к своей лодке. Держась за лицо и не обращая на меня никакого внимания. Я полностью разбил его иллюзии о собственном величии и знании восточных единоборств, открыв ему совершенно новое направление рукопашного боя, доселе никому в Америке не известное.

Сев в лодку и не переставая выть, он медленно погреб в сторону яхты. Великий пират Сильвер, лишившийся второй ноги. Обнаруженный и вытащенный на берег капитан Немо. Скольких драматических морских персонажей напоминала его сгорбленная громадная фигура!

Его лодки не было видно, в темноте был слышен лишь плеск весла. И только дурацкое «раша фак» то ли звучало слуховой галлюцинацией в моем пьяном мозгу, то ли по—прежнему доносилось сквозь его плач.

– Ну что ж, фак так фак, – проворчал я, пошатываясь. Стоять на двух ногах было неудобно – все время хотелось принять позу скорпиона.

Я никогда не запарывал решающих подач в волейболе. Если счет был двадцать три – двадцать четыре или игра шла «на больше—меньше», я никогда не ошибался. С семи лет ни в одной игре. Я запевал про себя песню из самого гениального фильма, снятого в Советском Союзе, – из фильма «Офицеры».

«Посмотри на моих бойцов, целый свет помнит их в лицо…» И как бы ни тряслись руки, мяч всегда перелетал через сетку. Надо распространить этот секрет по всем нашим сборным всех игровых видов спорта. Теперь мне его не жалко.

Я взял огромный булыжник и запустил его наудачу. В темноту на плеск. В лучшем случае я рассчитывал попасть в спину.

Раздался странный звук удара, очень короткий крик и падение в воду.

И тишина. Полная тишина. Только вдалеке играет музыка в одном из баров. Во «Фрихаусе» уже все угомонились.

Я даже встал на колени, прислушиваясь. Все, пиздец – «Титаник» потонул!

Зачем я это сделал? Этот последний бросок?

– Фак! Фак! – теперь уже запричитал я. И бросился бежать что есть сил к своему маленькому родному бунгало.