Кондотьер
Шрифт:
— А что видно? — непроизвольно опустил Генрих взгляд к ширинке.
— У тебя кровь из ушей идет, но я так понимаю, по яйцам тебе тоже досталось?
— У нас, в России, без этого никак! — улыбнулся Генрих, хотя какая уж там у него вышла улыбка, он не знал. Догадывался, что никудышная. — Не убивай… пока! — остановил он Наталью. — Людвиг ты там?
— Я здесь, — Людвиг вошел в комнату, как нормальный человек, через дверь.
— Что со временем?
— Его нет!
— Ну, вот, — обернулся Генрих к Зарецкому, морщась от боли в паху, — слышали? Нет времени.
— Я ничего не скажу!
— Тата, выстрели ему в колено, пожалуйста! — попросил Генрих и тут же раздался выстрел.
Зарецкий заорал и грохнулся на пол.
«Нет, не полевой агент, кабинетная крыса!» — оценил Генрих телодвижения капитана первого ранга и его беспомощный мат.
— Следующая пуля в живот, — Генрих не был уверен, что это сработает, но и не попробовать не мог. — Кто приказал произвести арест?
— Я…
— Наташа, в живот…
— Подождите! — взмолился Зарецкий. — Так дела не ведут!
— В кабинетах, — согласился Генрих, — а мы на фронте. Наташа…
— Адмирал Чаромный!
— Подожди, Тата! Пусть еще поживет. В чем смысл?
— Лаговского ослабить, — тяжело выдохнул Зарецкий, пытавшийся зажать руками рану, из которой хлестала кровь. — Без Карварского и Варламова, без их связей…
— Зачем это Адмиралтейству?
— Ассигнования на Флот, — объяснил Зарецкий. Он торопился, понимая, что его время уходит вместе с кровью. Лицо побледнело и лоснилось от пота, в глазах ужас. — Лаговский решил урезать ассигнования на сорок процентов и отменить большую кораблестроительную программу…
— Но я-то тут причем? — возмутился Генрих, обнаружив такую несусветную глупость там, где предполагал найти настоящее византийство — трехмерный заговор, спрятанный в другом, уже четырехмерном заговоре.
«Господи прости, они еще худшие идиоты, чем я думал! Вавилон, какой-то, а не Россия!»
— Вы наемник с дурной репутацией. На вас в контрразведке досье еще с сорок четвертого года заведено. И в нем меморандум Локшина…
— Да, да, — кивнул Генрих, — я помню: убийца, каторжник, государственный преступник… Вы, хоть понимаете, что вам теперь конец?
— Я…
— Ладно! — остановил его Генрих. — Она в курсе этих пакостей? — показал он на Ольгу.
— Да.
— Уходим! — приказал Генрих. — Этого оставить, — кивнул он на Зарецкого. — Дамочку берем. Ната, душа моя, врежь ей куда-нибудь побольнее, и тащи. Карварского оставьте здесь, пусть сам разбирается, и кто-нибудь снимите, наконец, с меня наручники!
Выглядел Генрих неважно. Даже хуже, чем в ночь после покушения. И это ему еще, считай, повезло. Ляша — сука, судя по всему, только разогревалась, объясняя «доходчиво», кто в доме хозяин. Вот когда и если, капитан-лейтенант Станиславская взялась бы за Генриха по-настоящему, тогда — ой. Минут через двадцать или через час, Генрих, наверняка, выглядел бы куда хуже.
«Или не выглядел вовсе. — Возможно и такое. — А еще контрразведка Флота! Упыри какие-то, других слов нет. Только мат!»
Но материться ей отчего-то надоело. Устала, наверное.
— Давай, оставим разговоры на потом! — Генрих открыл холодильник, заглянул, хмыкнул с удовлетворением и, вытащив бутылку водки, пошел из комнаты. — Заберусь сейчас в ванну, — сказал через плечо, — буду возвращать себе душевное равновесие.
Ушел в коридор, хлопнул дверью ванной комнаты.
«По сути, прав, но…»
Вот именно, что «но». Он ей ничем не обязан, скорее, наоборот. Она ему… Что ж, может быть, и обязана, однако никогда не признается. Ему уж точно, да и себе не следовало бы: чувство вины разъедает душу.
«А привязанность превращает в болонку!»
В гостиной нашлось подобие бара. Небогато, но не ужасно. Пожалуй, даже наоборот. Нынешняя конспиративная квартира удобствами не уступала апартаментам на Васильевском. Двухэтажный дом в Сосновом бору, прямо на краю того самого бора, на границе дюн. Из окон вид на море и лес, внутри скромно, но отнюдь не бедно. Чисто и уютно, по-домашнему опрятно, и, что называется, «на ходу».
— Кто-нибудь хочет выпить? — спросила в пространство.
Ответа не последовало. Если ее и слышали, отвечать не собирались. Эта часть дома принадлежала им двоим: ей и Генриху.
«Генриху и его шалаве…»
Натали открыла бутылку старки, взглянула мимолетно на этикетку — «ржаная… двенадцать лет выдержки… бочки из-под портвейна… листья яблони и груши…» — плеснула в стакан на треть. Закурила, рассматривая стакан на свет, понюхала, выпустив дым первой затяжки. Водкой не пахло, скорее, коньяком и яблоневым садом.
— А что?! — спросила вслух. — Не чужие, чай, люди, ведь так?
Отпила из стакана. Кивнула одобрительно. Долила стакан до половины, прихватила пачку папирос и пошла искать ванную комнату. Третья дверь — как третье желание — оказалась «той самой дверью». За ней было жарко, в подсвеченном желтыми, «солнечными», лампами воздухе плавал пар.
— Не помешаю?
Генрих сидел в огромной чугунной ванне, стоявшей посередине облицованного метлахской плиткой помещения. В печке-голландке, за чугунной дверцей трещал огонь. Дышал жаром разожженный камин. Пламя плясало, стреляя и потрескивая, на березовых поленьях. Генрих курил. Смотрел устало, молчал.
— Ладно, — кивнула Натали, — не обижайся, уйду.
— Оставайся, раз пришла. Места вполне хватит на двоих.
— Тогда я, пожалуй, разденусь…
— Ну, это логичный шаг, нет? — усмехнулся Генрих. — Спасибо!
— За что? — не поняла она.
— Ты пришла.
— Ерунда… Ольга ведь не твоя дочь?
— Нет.
— А?…
— Сначала сними бюстгальтер и трусы.
— Да, да, конечно! — заспешила она и вдруг поняла, что ведет себя, как последняя дура. — Ты из меня веревки вьешь! А ты знаешь, кто я?