Над ручейком, в тени скирды,Уснула жница в полдень знойный,И василек в руке спокойнойЧуть-чуть касается воды.Бегущих туч живые тениИ плеск волны уходят в сон,А солнце жжет прибрежный склонИ обнаженные колени.Уснула на комлях колючихЗемли, распаханной под пар…Ах, если бы свой жгучий жарОтдать ей в поцелуях жгучих!Но спит она, а я уж стар,Да и усы мои жестки,Как в свежих копнах колоски.
Елисейские поля
И снова — Елисейские поля.И, как в мои студенческие годы,здесь распевают птицы, веселясердца людские щедростью свободы.И мне бы так — лишь радость пробуждатьи просветленным быть, как день весенний,Я слышу птичьи дудочки опять,и хорошо мне, как на свежем сене.Над Сеной — пароходные гудки…Слежу, как воробьи-озорникибеспечных мошек ловят близ дорожки.И чтобы чудо завершить вполне,лукавый месяц заблестел в волнеи над бульваром выставляет рожки.
Взгрустнулось
Грушу ль, увидав этот город дивныйбез вас, дорогие друзья?Высплюсь — и путь позабуду длинный,и вновь буду весел я.Грущу ли, тебя, отец, вспоминаяи мать? Или я, чудак,грущу, а по ком — хоть убей не знаю.Взгрустнулось мне просто так.
С болгарского
Элисавета Багряна (1893–1991)
Смерть
О, как сейчас весна невыносима!Звенит капель, домой вернулись птицы,и солнце блещет, пересилив зиму,а он лежит, навек смежив ресницы.Он дома, он еще с тобою рядом.Лишь словом, только что произнесенным,ты дышишь и последним долгим взглядом,последней ласкою, последним стоном.Ты помнишь, как с любым твоим несчастьемборолся он, чтоб слезы осушила.Ну что ж, рыдай, взывай, кидайся наземь, —он безучастен, холоден, твой милый.Хотя бы солнце вдруг погасло, что ли!Ты хочешь уничтожить все стихии,но лишь покачиваешься от боли,и горе жжет глаза твои сухие.Покорность? Или мудрое прозренье?Иль я сама мертва с моей тоскою?А может быть, таится в примиреньепоследнее отчаянье людское?
Ты хотела
Ты одинокой, вольной быть хотела,—чтоб ни друзей, ни дома, ни тепла,чтоб вместе с ветром через все пределыты безоглядно по земле прошла.Хотела ты с вершины поднебеснойувидеть мир, хотела поскорейвсей грудью пить знобящий воздух бездны,дыхание невиданных людей.Хотела ты, чтоб жизнь мечтой светила,чтоб родиной — весь мир, весь белый свет!Но жизнь, мечту и мир ты воплотилав любимые глаза, меняющие цвет.
Атанас Далчев (1904–1978)
Молодость
Рассвет блеснул, и день начавшийся прокукарекал во дворе,и где-то шумно отворилась и шумно затворилась дверь;поспешно мухи зажужжали, едва проснулись на заре,и все, что мне приснилось ночью, я вспомнить силился теперь.Потом пошел бродить по улицам среди загадок и чудес;один шатался я и к вечеру забрел неведомо куда.Вслух на ходу читал я вывески, а в дождь, забравшись под навес,следил, как рельсами трамвайными бежит проворная вода.Я шел, не глядя на витрины, в шагах мне чудился мотив,слова сплетались в ритмы длинные, необычайны и легки,а мне вослед смеялись девушки, меня глазами проводив, —смешила их моя рассеянность, моя походка и очки.И дома вечером казалось мне, что корка черствая вкуснаи что мягка подстилка жесткая, и я ложился не впотьмах —одна светилась лампа в комнате и две — в двойном стекле окна,и, чтобы видеть сны отчетливей, я часто засыпал в очках.
1925
Дождь
Кто-то шумно швыряет пшеничные зерна на крышу,их клюют второпях обезумевшие петухи;густо сыплется дождь, и во мраке полуночном слышу,как тяжелые капли колотят по краю стрехи.Прорастают упавшие зерна колосьями длинными,а средь них возникают, как дьявольские грибы,волдыри черных зонтиков и над размытою глиноюпроплывают во мгле будто волею черной волшбы.Сыплет дождь из лукошек, отборной пшеницею полных,и дерутся всю ночь петухи над летучим зерном,а наутро является солнце, как желтый подсолнух,что без семечек выклеванных поднялся за окном.
1925
Снег
На кручи крыш в их тесноте железнойи на асфальт бульваров городскихсойдет ли хоть однажды снег небесный,подобно ангелу безгрешно тихи лучезарен? Вряд ли!.. Дым тлетворныйнад городом царит весь год, весь век.Здесь и зима, наверно, будет черной,здесь неизвестны ангелы и снег.Он если и слетит с небес немых,то лишь на срок, отмеренный минутками:здесь, полицейскими и проституткамирастоптанный, он сгинет прокоптелымот дыма, что из труб валит с утра…И лишь в садах он остается белым, —там, где играет детвора.
1929
Вечер
Бреду один по улицам, где вечернад рдяно-красной черепицей кровель,такой же рдяно-красный, догорает.И, глядя на закат, я вспоминаю:сейчас и над Неаполем он рдеет,и блещут окна верхних этажей,пылающие блики отражая,и Неаполитанского заливасветлеют волны, тронутые ветром,и зыблются, как на лугу трава,и возвращаются мычащим стадомв шумливый порт под вечер пароходы.На набережной пестрая толпаблагословеньем провожает этотминувший день, прожитый беззаботно,но в той толпе меня теперь уж нет.Закат сейчас горит и над Парижем.Там запирают Люксембургский сад.Труба звучит настойчиво и страстно,и, словно на ее призыв протяжный,нисходит сумрак в белые аллеи.Толпа детей за сторожем идети слушает в молчаньи, в упоеньиповелевающую песню меди,и каждому хотелось бы поближек волшебному пробиться трубачу.Из тех резных ворот, открытых настежь,выходят люди весело и шумно,но в их толпе меня теперь уж нет.Зачем не можем мы одновременнобыть там и здесь, всегда и всюду, гдеклокочет жизнь могуче и бескрайно?Мы непреодолимо умираем,вседневно умираем, исчезаяоттуда и отсюда — отовсюду,пока совсем не сгинем наконец.
1930
Поэт
Падают минуты монотонно.Ты не спишь, и слух твой напряжен —слышишь старого комода стоныи бормочущий далекий сон.Вдоль шоссе автомобиль пронессятемноте ночной наперерез;фарами сверкая, в окна бросилтень дороги и пропал, исчез.Этот быстрый свет привел в движеньекомнату твою и вместе с нейвсе, что дожидалось воплощения,все, о чем молчал ты столько дней.Миг единственный!.. В ночном бесшумьесвет зажжен, и ты всю ночь готовпожинать посев глухих раздумийи следить за прорастанием слов.И скитальцам, что в пути усталии домой бредут уже с трудом,засияет из далекой далисвет в окне твоем.