Чтение онлайн

— Не только, хотя если бы это произошло, мои родители ужасно расстроились бы.

— О Боже… — простонал он.

— Поль, пойми, я хочу быть твоей больше всего на свете! — воскликнула Лаури. — Но только твоей женой, а не любовницей.

Тихонько выругавшись, Поль опрокинул в себя остатки виски, поставил стакан на стол, долго смотрел на нее, будто видёл впервые, потом подошел и опустился перед ней на колени.

— Ах, ты рыжеволосая моя стервочка, — прошептал он, взъерошив ей волосы. — Знаешь, что я жить без этого больше не могу…

Он коснулся рукой ее живота и принялся легонько поглаживать его, потом поцеловал Лаури в грудь — сначала в одну, потом в другую.

— Похоже, придётся-таки на тебе жениться.

— О Поль! — восторженно воскликнула Лаури, бросаясь ему на шею.

Через несколько дней они поженились. К величайшему разочарованию ее родителей, венчаться не стали, а ограничились гражданской церемонией, на которой присутствовали только двое друзей-музыкантов Поля, да и те в качестве свидетелей. На следующий день после свадьбы Лаури переехала к мужу.

Первые два месяца все шло относительно нормально, если не считать нескольких взбрыкиваний новоиспеченного мужа и непродолжительных периодов депрессии. Поль работал над альбомом, возлагая на него большие надежды. Каждый день, возвращаясь с работы, Лаури заставала мужа за инструментом, из-за которого он вставал лишь затем, чтобы рассеянно съесть то, что она приготовила, а потом вернуться к любимому занятию.

Когда она ложилась спать, Поль забирался к ней под одеяло, быстренько удовлетворял свои сексуальные потребности и снова садился за работу, а она долго лежала одна в темноте, пока наконец не засыпала. А утром она тихонько, чтобы не разбудить его, выбиралась из кровати и отправлялась на работу.

Когда музыкальные критики не приняли его альбом, Поль впал в состояние депрессии, становившееся день ото дня все более угрожающим. Он пил, поносил всех и вся и плакал. Потом все начиналось сначала. Когда Лаури пыталась утешить его и ободрить, он начинал орать:

— Что ты-то суешься? Ведь ни черта в этом не смыслишь! Толчешься там в своем институте со своими идиотиками, которые вообще не в состоянии слышать музыку, ни хорошую, ни плохую! Так что лучше заткнись и не возникай!

Наконец период озлобленности закончился и наступил этап раскаяния, который оказался еще похлеще предыдущего. Поль плакал навзрыд у нее на плече, а она обнимала его и, покачивая, успокаивала, как ребенка. Потом он слезно просил у нее прощения, обещал никогда больше не говорить с ней в подобном тоне, а она гладила его по головке, утешала — в общем, нянчилась с этим вконец распустившимся взрослым мужчиной, как с малым дитем, пытаясь вернуть ему хоть какое-то подобие человеческого облика.

Но и этот период скоро кончился. В последующие восемь месяцев припадки происходили все чаще. Поль пил, поскольку не способен был написать хорошую музыку, а хорошую музыку не мог написать, потому что пил. А больше всех от этого страдала Лаури.

Когда он бывал трезв настолько, чтобы заняться с ней сексом, ни о какой теплоте и любви не было и речи. Казалось, будто даже в такие интимные моменты он вымещал на ней злобу.

Лаури чувствовала, что должна его бросить, чтобы самой не скатиться до его уровня, уровня человека с поврежденной психикой. Она не в состоянии была больше выносить внезапных перемен настроения, вспышек злости, эгоизма и шизофрении.

И она съехала от него на другую квартиру. На развод подавать не стала, надеясь, что Поль как-то преодолеет свою слабость, и они снова станут жить вместе. А три месяца спустя он умер. Лаури сообщила об этом по телефону его очередная подружка — нашла его за пианино. Он сидел, уткнувшись лицом в клавиши. Вскрытие показало, что летальный исход наступил вследствие перенасыщения организма алкоголем и барбитуратами.

Теперь, расчесывая свои каштановые волосы и вспоминая о покойном муже, Лаури грустно покачала головой. На похоронах почти никого не было. Ее родители так никогда и не увидели Поля. Они не смогли приехать в Нью-Йорк на свадьбу, а ехать «в такое Богом забытое место, как Небраска», он сам отказался. Лаури позвонила матери Поля, которая жила в Висконсине. Ее она тоже никогда не видела. Та внимательно выслушала известие о смерти сына и, не проронив ни слова, спокойно повесила трубку.

Сначала Лаури винила в смерти Поля только себя. Будь она более чуткой, окажи она ему моральную поддержку, останься с ним, может, и не случилась бы эта ужасная смерть. Только после долгих разговоров с отцом Лаури прекратила самобичевание и примирилась со смертью мужа.

И, тем не менее, замужество ее не прошло бесследно. Теперь она сто раз думала, прежде чем начать с кем-нибудь встречаться, и предпочтение обычно отдавала молодым карьеристам, которые превыше всего ставили работу, а уж потом личную жизнь, включая и любовные похождения. Каждая встреча оставляла Лаури равнодушно-спокойной, но если она чувствовала, что ею начинают увлекаться всерьез, тут же прекращала всякие отношения.

Лаури выключила свет в ванной, прошла в спальню и, сбросив с себя всю одежду, голышом скользнула под одеяло.

— Не везет тебе с мужчинами, Лаури Перриш, — вздохнула она.

Все пять лет, прошедшие со дня смерти Поля, она была предельно осторожна. Холодная и неприступная, она не впустила в свою жизнь ни одного мужчину. Вплоть до сегодняшнего дня. То, что произошло сегодня, нельзя считать незначительной ошибкой — это был крупный промах.

И дело не только в том, что Дрейк Ривингтон — отец девочки, которую она собирается учить. Он к тому же и актер. А это похлеще, чем композитор, и его сегодняшнее поведение — прекрасное доказательство тому.

То целует ее так страстно, что кружится голова и сердце готово вырваться из груди, а в следующую секунду холоден, как лед — она, видите ли, напомнила ему его умершую жену!

Но больше всего Лаури разозлила его безмерная самонадеянность. Привык, что женщины так и вьются вокруг него, почитая за счастье, если он обратит на них внимание, а уж если скажет слово или прикоснется невзначай, вообще оказываются на верху блаженства.

«Да черт с ним!» — зло подумала Лаури, стукнув по подушке кулаком. Ей вскоре предстоит тяжелый труд, который потребует высочайшей сосредоточенности и самоотдачи в течение, может быть, долгих лет. Тут вообще ни до каких мужчин, не говоря уж о Дрейке Слоуне. Так что к дьяволу его самого вместе с его издевками и самонадеянностью.

Забыть серебристо-каштановые волосы, темно-зеленые глаза, окаймленные густыми черными ресницами, пронизывающие, кажется, тебя насквозь, забыть высокую, худощавую, но сильную фигуру.

Лаури беспокойно поерзала под одеялом, пытаясь затолкнуть в самые укромные уголки памяти воспоминания о губах Дрейка и чувствах, которые она испытала. Лаури невольно прижала руку ко рту, будто все еще чувствовавшему сладкое прикосновение. Пальцы ее скользнули к шее, и она словно вновь почувствовала ласковое поглаживание его усов.