Крест
Шрифт:
— Отвалите, я уже сдал в офисе.
В таких бреднях ты всегда слышишь фантомный оркестр, как описывал Малкольм Лоури. Мой играл одну мелодию, снова и снова… «Run» от Snow Patrol. Я молился, чтобы если я умру — а это казалось весьма вероятным, — кто-нибудь сыграл это на моих похоронах.
Что за грёбаная песня.
Что за грёбаная жизнь.
Но если никого не осталось, кто придёт на мои похороны, кому меня оплакивать? Жалость к себе, конечно, — напарница белой горячки — и я был в ней по горло. Страна тоже чувствовала себя довольно паршиво. Мы радовались нашей первой золотой олимпийской медали за более чем тридцать лет, и, конечно, устроили из этого огромное событие. Кто бы не устроил? А затем — этого не придумать — лошадь провалила допинг-тест. Грёбаная лошадь\!
В стране, где безумие уважали, а сумасшествие было нормой, это был перебор.
Когда я наконец набрался сил выйти, дрожа и параноидально оглядываясь, я встретил женщину, которая сказала:
— Ты знаешь, сегодня благословение собак?
Я уставился на неё и выдохнул:
— Что?
Она, казалось, думала, что я должен знать, и терпеливо объяснила:
— В монастыре Бедных Кларисс проходит особая церемония благословения собак.
Есть сотни ответов на это, все с сарказмом и очень слабыми каламбурами, но всё, что я сказал:
— О.
Я задался вопросом, не стали ли собаки Ньюкасла теперь в большей безопасности. Но сомневался.
Я пошёл в Garavan's, и прежде чем бармен успел налить моё обычное, я сказал:
— Чёрный кофе и газированную воду. Ирландскую галуэйскую воду, если она у тебя есть.
Мой отец перевернулся бы в гробу, узнав, что настал день, когда мы платим за воду на острове, окружённом этой долбаной водой, и которую поливает дождём большую часть дней в году.
Если у бармена и были какие-то комментарии по поводу моего долгого отсутствия, он оставил их при себе.
Был день моего приёма к ушному специалисту, и я оделся для плохих новостей.
Как это делается?
Одеваешься просто, одеваешься в чёрное.
Я надел свой похоронный костюм, купленный в благотворительном магазине. Он блестел от частой носки.
Кресент в Голуэе — это наш ответ Харли-стрит. Перевод на наш: деньги — много. Старые дома под охраной, покрытые плющом и разрухой, с табличками на фасаде. Никаких титулов вроде «Доктор», всё «Мистер», обозначающий консультанта и главным образом обозначающий, что это будет дорого. Как говорили в городе: «Этот Мистер тебе дорого, блядь, обойдётся».
Эти старые рассыпающиеся дома — последний бастион в городе, где современное строительство бушует. Застройщики кружат вокруг этих объектов, выжидая возможности — смерти в семье, банкротства — любого окна, чтобы нагрянуть, предложить кучу денег и заполучить объект в свой портфель. Затем они вырвут из него все внутренности или сравняют с землёй, и, вуаля, новый набор роскошных апартаментов, с каждой последующей покупкой всё уродливее.
Мне нравятся эти здания такими, как они есть: сквозняки в коридорах, высокие потолки, плесень в углах, сырость, ползущая по стенам, весьма подозрительные полы и водопровод — о нём даже не думайте. Если бы вы захотели его заменить, вам нужно было бы выиграть в лото. И холод — в них всегда холодно. Забавный факт: у богатых, англо-ирландцев, все дома такие, что у тебя яйца отмерзнут. Поэтому они всегда одеты в Barbour и толстые шерстяные шарфы, и, конечно, поэтому они всегда на лисьей охоте.
Мистера, к которому у меня была запись, звали Мистер Китинг. Он был одет в твидовый костюм — никаких белых халатов для этих парней — и относился ко мне с лёгким пренебрежением, граничащим с сарказмом. Он провёл целый ряд тестов, и, клянусь, как и врач, осматривавший Коди, он издавал тот самый цокающий звук, который, как я думал, был присущ только романам П. Г. Вудхауса.
Наконец он закончил. Он положил руку на подбородок и спросил:
— Вас когда-нибудь били по голове?
На безумный миг я подумал, что он угрожает мне, но затем понял, что он спрашивает.
Меня… удар по голове. Перечисли все способы, о Господи.
Я сказал:
— Я играл в хёрлинг.
Он выдал то, что могло быть улыбкой, а могло быть и газом.
— И, без сомнения, будучи мачо-типом, вы не носили шлема?
Чёрт, мы едва могли позволить себе купить хёрлинги. Шлемы? Ага, конечно.
Он сказал:
— Возможно, я направлю вас на МРТ, но я довольно уверен, что мои первоначальные выводы верны.
Он замолчал, и я задался вопросом, не придётся ли мне угадывать. Затем он продолжил:
— Ваше левое ухо из-за травмы или, возможно, просто возраста демонстрирует признаки дегенерации — очень быстрой дегенерации — и в скором времени вы полностью оглохнете на этот орган.
Дегенерация.
Что за ужасное слово.
Он начал писать в блокноте.
— Вот имя очень хорошего мастера по слуховым аппаратам. Он подберёт вам один.
Я пытался догнать:
— Мне нужно носить слуховой аппарат?
Теперь он улыбнулся.
— В этой области огромные достижения. Вы едва заметите новейшие модели.
Легко ему говорить.
И всё.
— Моя секретарша выставит счёт, — сказал он.
Естественно. Это я услышал без проблем.
Я был уже у двери, когда он добавил:
— Если вы чувствуете потребность продолжать играть в хёрлинг, пользуйтесь шлемом.
Я не удержался и сказал:
— Немного поздно, вам не кажется?
***
Я встретился с Эоином Хитоном. Он выглядел, если возможно, ещё более растрёпанным, чем раньше, и алкоголь просачивался сквозь самую его кожу. Затхлый, отчаянный запах.
Он начал:
— Я занимался этим собачьим делом, типа, день и ночь.
Конечно.
Я уставился на него. Это было как смотреться в зеркало, во все дни, которые я провёл в подобном состоянии. Мы были в кофейне на боковой улице возле Аббатской церкви. Владелец заведения был русским, который купил его у баска. Вопрос: куда делись все ирландцы? Мы, возможно, разбогатели, но нас точно стало меньше. Последние данные показывали, что к 2010 году в Ирландии будет один миллион неграждан.