Крест
Шрифт:
У Хитона был чёрный кофе, а я выбрал латте — это вспененное молоко, замаскированное под кофеин.
Хитон попытался поднести чашку к губам, но его руки слишком сильно тряслись. Он сказал:
— Мне следовало выпить для разгона.
Имеется в виду лекарство, клин клином, и все остальные эвфемизмы, которые скрывают смертельный удар полномасштабного алкоголизма.
Он залез в карман и спросил:
— Не возражаешь, Джек? — и переслал мне маленькую бутылочку Пэдди.
Маленькая бутылочка, содержащая мой собственный смертный приговор, выглядела такой невинной. Я отвинтил крышку, взглянул на владельца, который был занят, а затем вылил выпивку в его чашку. Пэдди — один из самых крепких виски, и запах был ошеломляющим. Я поднёс чашку к его губам, и он сумел проглотить половину, затем исполнил танец мертвеца: поперхнулся, сглотнул, прополоскал, поморщился. Наконец ему удалось произнести:
— Я думаю… думаю, это останется внутри.
Так и было, едва-едва.
А затем — перемена, в течение нескольких минут.
Как демоническое чудо, всякая тьма — оно исходило не из какого-то светлого места. Глаза перестали слезиться, по лицу разлился розовый цвет, руки прекратили свою пляску. Он изменился физически, его осанка стала прямой, и в его губах появилась нота вызова. Но я знал — Боже, знал ли я когда-либо, — как недолго это продлится.
Я услышал, как он спросил — нет, потребовал:
— Ты оглох, что ли?
Точно.
Я спросил:
— Что?
Он вздохнул:
— Я говорил с тобой дважды, и ты не ответил.
Если я поворачивался правым ухом к нему, я слышал лучше, поэтому я так и сделал и сказал:
— Повтори мне ещё раз.
С преувеличенной медлительностью он произнёс:
— Дело, которое ты мне поручил? В Ньюкасле украли ещё двух собак.
Сарказм капал с его губ.
Он хотел подколоть меня, и выбрал подходящее время.
Я рявкнул:
— И что ты с этим делаешь? Господи, ты же был Гарда, не можешь найти вора собак?
Он отшатнулся от удара. У Пэдди ограниченная сила.
Он заикался:
— Это… это… требует времени, чтобы собраться.
Я не унимался:
— Если тебе это не по силам, я могу найти кого-то другого, кто не воняет старым бухлом.
Я ранил его, и мне не было ни капли жаль.
Он попытался:
— Я занят этим, Джек. Честно Богу, я справлюсь, я тебя не подведу.
Я бросил несколько купюр на стол, и когда он посмотрел на них, я сказал:
— Это за кофе.
В его глазах был взгляд сломленного ребёнка, и он спросил:
— Не мог бы ты дать мне немного денег вперёд?
Не колеблясь ни секунды, я ответил:
— Чтобы ты мог их пропить? Принеси мне результаты, и тогда посмотрим.
Когда я повернулся уходить, он сказал:
— Ты жёсткий ублюдок.
Я улыбнулся:
— Это я в хороший день, приятель.
А затем — тишина… Из ниоткуда меня окутала эта жуткая тишина, будто всё остановилось. Сначала я подумал, что это может быть результатом моего ушного осмотра, какой-то запоздалой реакции, афтершока, если хотите. Но нет, это было абсолютное безмолвие, как описывают выжившие, когда пытаются выразить мгновения перед катастрофой. Я буквально ничего не слышал. Я шёл, но не слышал своих шагов на тротуаре. Я был встревожен, но ещё не в панике. И затем…
Затем зазвонил мой телефон.
Я достал телефон из кармана, понял, что моё сердце колотится, нажал маленькую зелёную кнопку.
— Мистер Тейлор?
— Да?
— Это больница. Вам лучше приехать.
— Что, это Коди? С ним всё в порядке?
— Пожалуйста, приезжайте как можно скорее, мистер Тейлор.
Повесили трубку.
Я не очень во что-то верю, но попытался:
— О Боже, пусть с ним всё будет в порядке. Я буду лучше.
Что бы ни означало «лучше», понятия не имел.
11
…И гореть в аду.
Мария Уиллис просто не могла пережить смерть брата. То, что его распяли, только усиливало ужас в её голове. Джон был нежной душой. В мире хаоса, жестокости и чистого безразличия он был почти ребёнком. Её всегда тянуло заботиться о нём. Она не могла не задаваться вопросом, думал ли он о ней, когда вбивали гвозди в его ладони.
Единственным утешением было выезжать в Солтхилл, сидеть и смотреть на океан. Это успокаивало её, она не знала почему, это просто облегчало агонию, которую она носила в сердце.
В четверг вечером она снова сидела, припарковавшись ниже старого бального зала. Её родители танцевали там под show-бэнды. До трагедий её отец произносил названия групп, как молитву, имена слетали с его губ с явным восторгом: Clipper Carlton, Regal, Miami, Брендан Боуэр с его знаменитым танцем, Hucklebuck. Однажды они с матерью продемонстрировали эту конкретную странность. Она заключалась в том, чтобы скользить обеими ногами и двигаться, будто у тебя борзая на заднице. Они все попадали со смеху, и мать сказала с глубокой теплотой:
— Вы можете смеяться, но этот танец был помешательством всей страны.
Мария отдала бы душу, чтобы снова оказаться на кухне, смотреть на родителей, с которых градом лил пот, восторг на лицах, а братья улыбаются, несмотря на их усилия выглядеть непоколебимыми.
Стук в окно её машины. Она посмотрела и увидела девушку с дикими волосами, глаза, тяжело подведённые тушью, одетая во всё чёрное, а за ней молодой человек. Девушка была из тех — как их там называют? — готов?
Она опустила стекло, задаваясь вопросом, не попросят ли они денег. Девушка сказала с английским акцентом:
— Извините, что беспокоим, но у нас есть информация о вашем брате.
Мария была застигнута врасплох, и когда девушка двинулась, чтобы открыть дверь, Мария впустила её. Девушка села на переднее сиденье, а парень — скорее мальчик — сел сзади. Марии не понравилось, что он сзади.
Девушка ободряюще улыбнулась и сказала:
— Должно быть, вам было очень тяжело, из-за того, как ужасно умер Джон. Он, должно быть, так страдал.
Марии показалось, что в словах был оттенок насмешки, а в глазах девушки — определённо… злоба. Она начала жалеть о своей опрометчивости, что впустила их в машину.