Чтение онлайн

— Ничего, угощу я тебя и так, без спору, — Ратников засмеялся.

Лучник покачал головой:

— Без спору — какой интерес? Слушай, а может, он и не сдастся? Вишь, как отмахивался.

— Это он от мужиков отмахивался, — со знанием дела пояснил Михаил. — Они ему не ровня. А боярам — сдастся, как миленький. Свой — своим.

— Это ты про то, что ворон ворону глаз не выклюет? — понятливо ухмыльнулся Ермолай. И, чуть помолчав, добавил: — А ты я вижу ничего, парень свойский.

— Насчет воронов ты прав, друже, — Михаил прищурил глаза, внимательно рассматривая, как рыцарь, опустившись на одно колено, передает свой меч пленившему его всаднику, точно так же опустившемуся на колено. — Только тут не вороны, тут — львы. Нормандские леопарды настороже… Такие вот дела.

Часть пленных рыцарей Александр, возвращаясь в Новгород после успешных переговоров с тевтонским магистром, взял с собой, но значительную часть оставил в Пскове, поручив улаживать дела с выкупом своим верным людям, один из которых, суздальский худородный боярин Нечай Анкудинович, славился своим гостеприимством и склонностью к бражничеству.

Завязав знакомство, Ратников хаживал к нему каждый божий день, точнее говоря — вечер, и посиделки частенько заканчивались далеко за полночь. Нечай Анкудинович был довольно молод, даже чуть помладше Миши, чуть пониже, чуть поуже в плечах, но все же статен, приятен в обращении и красив лицом. Льняные волосы, ухоженная бородка, тщательно подобранная одежка — все из дорогих ромейских тканей, боярин был настоящий рыцарь. К тому же хорошо знал латынь и немецкий — тот его диалект, что был в ходу в Ливонии.

Всех доверенных ему пленников Нечай Анкудинович тотчас же взял «на слово» и, выпустив из узилища, пировал с ними каждый вечер. А когда приезжали с выкупом — часть откладывалась для князя, часть боярин оставлял себя в качестве, так сказать, комиссионных, а часть — и не маленькая — тут же пропивалась. Кроме самого Нечая и пленных рыцарей, за столом обычно сиживали его помощники, служилые суздальские люди, иногда — кто-нибудь из представителей псковских знатных родов и вот — Ратников, познакомившийся с боярином, можно сказать, чисто случайно. Правда, случайность эту пришлось тщательно готовить.

Надо сказать, Нечай Анкудинович оказался большим любителем певчих птиц, на той почве и познакомились на торгу — оказывается, Ратников тоже без птичек жить не может! Разговорились — Миша к этой беседе специально готовился, выспросил все про птичек у охотника Ермолая, уж, сколько успел, покуда тот не ушел в Новгород — и через некоторое время уже были друзьями. Ратников представился своеземцем из Заволочья, ну, а о подвигах его новый приятель был уже наслышан.

Кстати, Михаил очень рад был, когда князь Александр, после успешных переговоров с посольствами, присланными епископами Дерпта и Риги, отъехал таки в Новгород. А что ему тут было делать? Епископы извинились за вторжение, договорились обменяться пленными и оставить все границы земель, какие те были до 1240 года.

Михаил откровенно радовался, честно говоря — побаивался, что всплывет история с фон Оффенбахом. Нет, не всплыла. Может, не до того было, а может, стражники и все прочие ответственные люди погибли во время сражения. Скорее же всего, просто приняли искусно исполненную Ратниковым записку за подлинное распоряжение князя. А сам Александр о том и не спросил — дело ли ему до какого-то там крестоносца? Так вот и прокатило.

Да, еще одна новость была, из разряда не очень приятных — усадьба на Лодейной сгорела. Не одна, вместе с другими — соседними. Все ж таки правильно тогда Ратников предлагал каменную стенку поставить — брандмауэр. То ли немцы сожгли, то ли русские, то ли сам по себе начался пожар — запросто — только выгорело все дотла.

Так вот!

И оставался теперь у Ратникова с Максом один браслетик на пару. Да еще Лерка… Ничего — выбраться и с одним можно, только вот… Только вот, иметь бы еще один, на всякий случай — да уж теперь ладно…

Лерка… Анри де Сен-Клер, нормандский рыцарь, заявил, что его суженая обязательно явится за ним с выкупом — и в самое ближайшее время.

— А серебришко-то у нее есть? — качал головой Нечай Анкудинович.

— Для такого дела найдет, — граф де Сен-Клер — высокий красивый парень лет двадцати, кареглазый, с черными, как смоль, волосами, смеялся, по всей видимости, нисколечко не сомневаясь в кредитоспособности своей возлюбленной. — Пару лошадей продаст, да доспехи, да кое-что из оружия. Дело наживное!

Он любил петь, этот нормандец, аккомпанировал себе на лютне, которую приобрел уже здесь, в Пскове, у рижских или ревельских купцов. А боярин Нечай любил слушать не только птиц, но и песни, которых граф знал великое множество:

— Славно, славно, — боярин Нечай едва успевал мигать слугам, чтоб подливали бражки. — Вы настоящий миннезингер, господин де Сен-Клер!

— У нас их зовут трубадурами. Впрочем, этот сонет сочинил не я, а Вальтер фон дер Фогельвейде.

— А свое что-нибудь спойте, Анри! Ну, я вас прошу!

— Лучше расскажите о том, как встретили вашу озерную нимфу?

Ратников, как обычно, сидел тут же, рядом, по левую руку от графа… точнее сказать — от младшего сына графа.

— А что за нимфа? — Нечай Анкудинович оторвался от бражки и заинтересованно посмотрел на рыцаря.

— О, это очень романтическая история, — усмехнулся тот. — Неужели не слыхали?

— Да откуда же, граф?

— Что ж, извольте же, расскажу, — де Сен-Клер выглядел явно довольным, видать, нравилось ему рассказывать всем эту историю, особенно — свежим слушателям.

— Это случилось летом, в июле, когда жаркое солнце сверкало в нежно-палевом небе и пряно пахло травами, и сладким розовым клевером, а в кустах боярышника весело щебетали птицы.

— Какие птицы, сир? — воспользовавшись паузой, тут же поинтересовался боярин. — Соловей или, может, малиновка? А еще неплохо поют жаворонки…