Крестоносец
Шрифт:
— И что с того? Твои уста, любимая, слаще всякого клевера!
С утра, в полном соответствии с переданной графом де Сен-Клером просьбой, Ратников, прихватив с собой Макса и Эгберта — для вящего антуража, негоже было знатному человеку шастать без экскорта, — и отправился на подворье рижских купцов.
Худого, с аскетичным лицом, священника — члена орденского капитула отца Гернольта — Михаил узнал сразу же, второй же — молодой рыжий монах — был незнаком. Оба сидели в корчме на подворье и пили пиво, сваренное бог весть по какому случаю.
Оставив своих спутников во дворе, Ратников подошел к столу и слегка поклонился:
— Это вы желали меня видеть, отец Гернольт?
— О, да.
Второй — рыжий — оказался переводчиком.
— Присаживайтесь к столу, герр… ммм… даже не знаю, как вас теперь и называть?
— Называйте — герр Михаил, — Ратников усмехнулся. — Не бойтесь здесь вот так, свободно.
— Ничуть, — священник развел руками. — Фюрст Александер разрешил построить в Плескау католический храм — я приехал именно по этому вопросу… ну и кое-что попутное. Рыцарь Иоганн фон Оффенбах шлет вам поклон и выкуп.
— Выкуп? — удивленно переспросил Миша. — Но ведь я ничего не требовал!
— Он знает, — тевтонец слегка улыбнулся. — Но считает, что должен. И просит не наносить бесчестье отказом.
Ратников только головой покачал — надо же: «не наносить бесчестье»!
Отец Гернольт, между тем, что-то негромко сказал рыжему, тот кивнул и, наклонившись, вытащил из-под стола небольшой мешочек и… меч в темно-голубых сафьяновых ножнах. Довольно длинный — где-то с метр, а то и чуть больше — с широким перекрестьем и золоченым навершием.
— Мастер Иоганн Зеен, Нюрнберг, — вытащив клинок, прочитал Михаил. — Доброе оружие!
— Владейте им, герр Микаэль! Это подарок от брата Иоганна… увы, он решил покинуть нас навсегда, отбыв в Палестину.
Встав, Ратников прицепил меч к поясу и поклонился:
— Что ж, спасибо славному рыцарю фон Оффенбаху! Ну — и вам, господа. За то, что доставили.
— Не забудьте мешок, — прищурившись, напомнил отец Гернольт. — В нем полсотни золотых монет, недавно чеканенных бранденбургским фюрстом Иоганном, тезкой и родственником нашего дорогого фон Оффенбаха. Желаете взглянуть?
— Ну, что вы!
Тем не менее монах уже развязал мешочек, захватив тускло блеснувшее золото горстью:
— Будете пересчитывать?
— Верю на слово!
Вообще-то, Ратников, выручая фон Оффенбаха, ни о чем подобном не думал… но сейчас вовсе не собирался отказываться от подарков. И от денег, и — тем более — от меча. Золото, пусть даже не очень высокой пробы, вполне можно было реализовать и там… дома… а часть дать тому же Эгберту — на обзаведенье, так сказать — подъемные, точнее — прощальные.
Простившись с тевтонцами, Михаил направился к выходу, на самом пороге столкнувшись с каким-то суетно мельтешащим мужичком в серой поддеве. Завидев Ратникова, мужичок низенько поклонился и мышью прошмыгнул во двор.
Знакомая морда… Где ж его… Ха! Еще бы не знакомая! Опанас Сметанников — жив, выходит, морда! Ну, а что преступному элементу сделается — при любой власти благоденствуют.
— Ну как там? — накинулись во дворе парни.
— Держи, — Михаил небрежно кинул приятно звякнувший мешочек Максу. — Смотри на потеряй — пригодится.
— Дядя Миша, а что там? Деньги, да?
— Догадливый парень!
— Ой… и меч у вас… А посмотреть можно?
— Подожди. На усадьбу придем — посмотришь.
Следующее утро выдалось солнечным, росистым. В кустах жимолости, у самой усадьбы, весело пели жаворонки, над цветами, несмотря на ранний час, порхали бабочки, жужжали шмели и пчелы. Чистое голубое небо не содержало даже намека на облачность, славный начинался денек, славный и, вместе с тем, грустный — ведь это был день прощания.
Впрочем, грустили не очень-то долго, и не сказать, чтоб всерьез: Лерка — дама Элеонора — была ослеплена любовью, Михаил с Максиком предвкушали скорое возвращение домой, а Эгберту вообще было сказано, что его друзья явятся в Нормандию уже этой зимой.
— О, к тому времени я открою постоялый двор, — получив полтора десятка золотых монет, бывший подмастерье и не скрывал своей радости. — Приезжайте — пиво будет вкусным!
Они отправились вместе с караваном рижских купцов — до Риги, а там на датском или орденском корабле — во Фландрию, где можно было отыскать попутное судно в Нормандию.
— Так и не вышло вас проводить, — немного всплакнув, Лерка по очереди поцеловала Ратникова и Макса. — Ничего, вы ведь и так доберетесь, правда?
— Да уж, конечно, тут и говорить нечего, — Максик взглянул на девушку и вздохнул.
— Дядя Миша, — дама Элеонора вытерла мокрые глаза рукавом. — Там это… если вдруг мать трезвая будет… Что-нибудь скажите ей… да?
— Скажу, — соврал Ратников. — Ох… Лера, Лера!
— Да перестаньте вы охать, — замахала руками девчонка. — Разве не видите, как я счастлива?
Миша только рукой махнул:
— Видим…
А уже ржали запряженные в телеги лошади, и подъехавший на белом коне граф, спешившись, попрощался и, бросив поводья Эгберту, галантно проводил суженую к повозке. Там же, рядом с возницей, примостился и подмастерье… Тронулись. Рыцарь поскакал рядом со своей дамой.
Обернувшись, Лерка и Эгберт махали руками, пока повозка не свернула за угол.
— Ну, вот и все, — тихо промолвил Ратников. — Уехали. Эх, Лерка… Что ж — это ее выбор, и пусть будет счастлива!