Чтение онлайн

Тем временем Мэгги с помощью своей маленькой мамы накрыла стол и поставила угощение. Погода стояла жаркая, в тюрьме было душно, и потому окно открыли настежь.

– Пусть Мэгги постелит газету на подоконнике, милочка, – заметил Отец Маршалси вполголоса самым снисходительным тоном, обращаясь к дочери, – и напоит чаем моего старого протеже, пока мы будем пить за столом.

Таким образом, отец миссис Плорниш, отделенный от остальной компании пространством примерно в фут шириной, получил свою долю угощения. Кленнэм никогда еще не видывал ничего подобного великодушному покровительству, которое Отец Маршалси оказывал отцу миссис Плорниш, и только дивился его поразительным выходкам.

Самой поразительной из них было самодовольство, с которым он распространялся о дряхлости и недугах своего протеже, точно любезный содержатель зверинца, рассказывающий посетителям о болезни какого-нибудь из своих зверьков.

«Никак не справитесь с ветчиной, Нэнди? Что это вы так копаетесь?.. Совсем беззубый старикашка», – пояснял он гостям. Или: «Хотите креветок, Нэнди?» И когда старик не сразу отвечал, говорил: «Очень плохо слышит. Скоро совсем оглохнет». Или: «Вы часто гуляете, Нэнди, по двору, там где живете?» – «Нет, сэр, нет. Я не люблю гулять». – «Ну конечно, – соглашался отец. – Весьма естественно». И конфиденциально сообщал гостям: Совсем без ног».

Однажды он спросил, со своей обычной благосклонностью, желая выразить чем-нибудь свое внимание к старику, сколько лет его младшему внуку.

– Джону Эдварду? – сказал тот, медленно опуская вилку и ножик и задумываясь. – Сколько лет, сэр? Сейчас, дай бог память…

Отец Маршалси постучал себя пальцем по лбу: память, мол, ослабела.

– Джону Эдварду, сэр? Ведь вот не могу припомнить: два года два месяца или два года пять месяцев. Что-то одно из двух.

– Ничего, Нэнди, не трудитесь вспоминать, не утомляйтесь, – ответил покровитель с бесконечной снисходительностью. («Выживает из ума, да и понятно: такая ужасная обстановка!»)

Чем больше немощей открывал он в своем протеже, тем больше, по-видимому, чувствовал к нему симпатии, и когда, наконец, после чая поднялся с кресла, чтобы проститься с гостем, который заметил, что «мне, кажется, пора, почтенный сэр», то держался как-то особенно прямо и бодро.

– Не будем говорить, что это шиллинг, Нэнди, – сказал он, опуская монету в его руку. – Скажем, что это табак.

– Покорнейше благодарю вас, почтенный сэр. Я куплю табаку. Покорнейше благодарю, мисс Эми и мисс Фанни. Покойной ночи, мистер Кленнэм.

– Не забывайте ж нас, Нэнди, – сказал отец. – Заходите, когда вас отпустят. Всякий раз заходите, а то мы обидимся. Прощайте, Нэнди. Осторожнее на лестнице, Нэнди, она очень крутая и неровная. – Он постоял у дверей, провожая взглядом старика, и, вернувшись в комнату, сказал с самодовольной важностью: – Грустное зрелище, мистер Кленнэм, хоть и утешительно сознавать, что он сам, бедняга, не чувствует этого. Бедный жалкий старикашка совсем опустился: достоинство, гордость – все разбито… раздавлено… окончательно, сэр, окончательно!

Кленнэм, посещение которого имело свою цель, отвечал как умел на это сообщение, пока Мэгги и маленькая мама мыли и прибирали посуду. Но от его внимания не ускользнуло то, что его собеседник стоял у окна с видом благосклонного и милостивого повелителя, отвечая на поклоны своих подданных, прогуливавшихся по двору, легким жестом, смахивавшим на благословение.

Когда Крошка Доррит прибрала стол, а Мэгги постлала постель, Фанни принялась завязывать ленты своей шляпки, собираясь уходить. Артур, еще не достигший цели своего посещения, по-видимому, не собирался уходить. Неожиданно отворилась дверь, и вошел мистер Тип, не постучавшись.

Он поцеловал Эми, которая вскочила ему навстречу, кивнул Фанни, кивнул отцу, бросил мрачный взгляд на гостя и, не удостоив его поклоном, уселся.

– Тип, голубчик, – кротко сказала Крошка Доррит, сконфуженная этой выходкой, – разве ты не видишь…

– Вижу, Эми. Если ты намекаешь на вашего посетителя… словом, если ты намекаешь на этого, – ответил Тип, сердито мотнув головой на Кленнэма, – то вижу!

– И это все, что ты имеешь сказать?

– Все, что я имею сказать. И смею думать, – прибавил высокомерный молодой человек после непродолжительной паузы. – Ваш посетитель понимает, почему это все, что я имею сказать. Ваш посетитель, смею думать, понимает, что он отнесся ко мне не по-джентльменски.

– Нет, не понимаю, – спокойно заметил объект этих обвинений.

– Нет? Так позвольте же вам заметить, сэр, что когда я обращаюсь к известному лицу с прилично написанной просьбой, с настоятельной просьбой, с деликатной просьбой о временной ссуде, которая по своим размерам не представляет для него ни малейшего затруднения – заметьте это, ни малейшего затруднения, – и когда в ответ на эту просьбу это лицо присылает мне вежливый отказ, то, по моему мнению, оно относится ко мне не по-джентльменски.

Отец Маршалси, молча слушавший сына, воскликнул сердитым тоном:

– Как ты смеешь!

Но сын перебил его:

– Не спрашивайте меня, как я смею, отец, это нелепо! Вы должны гордиться моим отношением к этому лицу. Во мне говорит благородная гордость.

– Разумеется! – воскликнула Фанни.

– Благородная гордость? – повторил отец. – Да! Ты сказал – благородная гордость. Так вот до чего дошло: мой сын учит меня – меня! – благородной гордости!

– Пожалуйста, не придирайтесь и не заводите ссоры, отец. Я заявил, что присутствующее здесь лицо отнеслось ко мне не по-джентльменски. Ну и довольно об этом.

– Нет, не довольно, сэр, – возразил отец. – Нет, вовсе не довольно. Ты заявил! Он заявил!

– Да, я заявил. Почему же нет? Что вы так расходились?

– Потому что, – возразил отец с жаром, – ты не имеешь права делать такие чудовищные, такие… хм… безнравственные, такие… хм… противоестественные заявления. Нет, мистер Кленнэм, прошу вас, сэр, не останавливайте меня. Тут затронут… хм… общий принцип, которому должны уступить даже обязанности… кха… гостеприимства. Я протестую против заявления моего сына. Я… кха… я лично отвергаю его!