Чтение онлайн

По внешности миссис Дженераль, считая и юбки, составлявшие весьма важную часть ее особы, производила внушительное впечатление: важная, полная, с шуршащими юбками, объемистая – настоящее воплощение приличий. Если б ее занесло на вершину Альп – ее в самом деле туда занесло, – или на дно Геркуланума [57] , ни одна складка ее платья не была бы помята, ни одна булавка не потерялась бы. Если ее лицо и волосы были точно посыпаны мукой, как будто она жила на какой-нибудь мельнице изящнейшего тона, то это зависело скорее от ее лимфатической натуры, чем от употребления пудры или от седины. Если глаза ее были лишены всякого выражения, то, по всей вероятности, оттого, что им нечего было выражать. Если у нее было мало морщин, то потому, что никаких душевных движений не отражалось на ее лице. Это была холодная, восковая, угасшая женщина, которая никогда не горела ярко.

У миссис Дженераль не было мнений. Ее метод образовывать ум заключался в том, чтобы не дать ему возможность иметь собственное мнение. Ее мозг был устроен на манер маленьких круглых колей или рельсов, по которым она пускала маленькие поезда чужих мнений, никогда не перегонявшие друг друга и никогда никуда не приезжавшие. Даже ее благоприличие не могло отвергать того факта, что на свете не все обстоит благоприлично, но она отделывалась от этого факта тем, что не замечала его и внушала другим, что ничего подобного не существует. Это была другая основная черта ее метода – прятать все затруднительные предметы в шкаф, запирать их под замок и говорить, что они не существуют. Бесспорно, это был самый простой и действенный способ.

С миссис Дженераль нельзя было говорить о чем-либо шокирующем. При ней нельзя было упоминать о несчастных случаях, бедствиях, преступлениях. Страсти должны были засыпать в присутствии миссис Дженераль, а кровь – превращаться в молоко и воду. Все то немногое, что оставалось в мире после такой очистки, миссис Дженераль тщательно лакировала. Для этого она обмакивала самую маленькую кисточку в самый большой горшок и покрывала лаком поверхность каждого предмета, который попадался на глаза. Чем больше на нем было трещин, тем гуще слой накладывала миссис Дженераль.

Лак слышался в голосе миссис Дженераль, лак чувствовался в ее прикосновении, даже атмосфера, окружавшая ее, была пропитана лаком. Наверно, и сны миссис Дженераль были покрыты лаком, если только она видела сны, почивая под кровом святого Бернара, одетым пеленой пушистого снега.

Яркое утреннее солнце слепило глаза, метель прекратилась, туман растаял, и горный воздух был так прозрачен и чист, что, казалось, вступаешь в новую жизнь, вдыхая его. В довершение иллюзии твердая почва тоже как будто растаяла, и гора – сверкающая громада гигантских белых вершин и масс – казалась грудой облаков, плавающих между голубым небом и землей.

Черные точки на снегу, точно узелки нити, начинавшейся от монастырских ворот и тянувшейся, извиваясь и иногда прерываясь, вниз по горе, указывали те места, где братья расчищали дорогу. У ворот снег уже начинал утаптываться. Выводили мулов, привязывали к кольцам в стене и навьючивали, привязывали бубенчики, укладывали багаж. Голоса погонщиков и всадников мелодично звучали в чистом воздухе. Некоторые уже тронулись в путь, и на вершине, близ темного пруда, подле монастыря, по склону горы фигуры людей и мулов, казавшиеся миниатюрными в сравнении с окружающими громадами, двигались под ясный звон бубенчиков и гармоничный шум голосов.

В комнате, где накануне ужинали, пылал огонь над вчерашним пеплом, озаряя скромный завтрак из хлеба, масла и молока. Он озарял также проводника семьи Доррит, приготовлявшего чай для своей партии из собственных запасов, служивших главным образом для пропитания многочисленной прислуги – главной обузы путешественников.

Мистер Гоуэн и Бландуа из Парижа, уже позавтракавшие, прогуливались над озером, покуривая сигары.

– А, Гоуэн, – пробормотал Тип, иначе – Эдуард Доррит, эсквайр, перелистывая книгу для записи туристов. – Значит, Гоуэн – имя молокососа, вот все, что я могу сказать. Я бы щелкнул его по носу, если бы стоило руки марать. Да не стоит, к счастью для него. Что его жена, Эми? Ты, верно, знаешь, ты всегда знаешь все такое.

– Ей лучше, Эдуард. Но они не поедут сегодня.

– О, они не поедут сегодня! Счастье для этого молодчика, иначе ему наверняка пришлось бы иметь дело со мной.

– Решено было, что лучше ей остаться и отдохнуть до завтра, чтобы не слишком утомляться ездой.

– На здоровье. Но ты так говоришь, будто нянчилась с ней. Надеюсь, ты не вздумала вернуться (миссис Дженераль здесь нет) к своим старым привычкам, Эми?

Он искоса взглянул на мисс Фанни и на отца.

– Я только наведалась узнать, не нужно ли ей чего-нибудь, Тип, – сказала Крошка Доррит.

– Зачем ты называешь меня Типом, Эми? – возразил молодой человек, нахмурившись. – Пора бросить эту старую привычку.

– Я нечаянно, милый Эдуард. Я забылась. Когда-то это было так естественно, что и теперь подвернулось мне само собой.

– О да, – вмешалась мисс Фанни. – Естественно и само собой, когда-то и теперь! Что за бессмыслица! Я-то очень хорошо знаю, почему ты принимаешь такое участие в миссис Гоуэн. Меня не проведешь!

– Я и не собираюсь, Фанни. Не сердись.

– О, «не сердись»! – вспылила мисс Фанни. – Терпения моего не хватает! – Это была совершенная правда.

– Что такое, Фанни? – спросил мистер Доррит, подымая брови. – Что ты хочешь сказать? Объяснись.

– О, пустяки, папа! Не стоит и говорить. Эми понимает меня и так. Она знает эту миссис Гоуэн или слыхала о ней не со вчерашнего дня.

– Дитя мое, – сказал мистер Доррит, обращаясь к младшей дочери, – имеет твоя сестра какое-нибудь… кха… основание для такого странного заявления?

– Как мы ни сердобольны, – подхватила мисс Фанни, прежде чем та успела ответить, – мы не стали бы забираться в спальню незнакомой дамы на вершине холодной горы и сидеть с этой дамой, дрожа от холода, если бы не слыхали о ней раньше. Нетрудно угадать, с кем дружна эта миссис Гоуэн.

– С кем же? – спросил отец.

– Папа, мне очень прискорбно говорить это, – ответила мисс Фанни, которая тем временем успела войти в роль обиженной и гонимой, – но я уверена, что друг миссис Гоуэн – тот самый неприятный и грубый господин, который с полным отсутствием деликатности, хотя мы в нашем положении имели право ожидать от него деликатности, публично и умышленно оскорбил и задел наши чувства при обстоятельствах, которых не стану напоминать, так как между нами решено как можно меньше говорить об этом.