Чтение онлайн

Не рассказывая содержания документов, попавших в руки Риго, Крошка Доррит в общих чертах сообщила мистеру Мигльсу их историю, упомянув также об участи, постигшей негодяя. Старая деловая опытность, приобретенная во времена лопаточки и весов, сразу подсказала мистеру Мигльсу, как важно найти подлинные документы, ввиду этого он написал Крошке Доррит, что ее беспокойство вполне обоснованно и что он не вернется в Англию, не сделав попытки разыскать их.

Тем временем мистер Генри Гоуэн пришел к убеждению, что ему лучше не знаться с этими Мигльсами. По свойственной ему деликатности он не сказал об этом жене, а заявил лично мистеру Мигльсу, что они, очевидно, не подходят друг другу и что поэтому самое лучшее для них – вежливо, без всяких ссор или неприятных сцен, разойтись и остаться наилучшими друзьями в мире, не поддерживая, однако, личных отношений. Бедный мистер Мигльс, который и сам чувствовал, что его присутствие не способствует семейному счастью дочери, ответил: «Хорошо, Генри, вы муж Милочки, вы заменили ей меня. Если вы этого желаете, будь по-вашему». Этот разрыв повлек за собой весьма существенную выгоду, которой Генри Гоуэн, быть может, и не предвидел. Мистер и миссис Мигльс стали еще щедрее к своей дочери с тех пор, как поддерживали отношения только с ней и с ее ребенком; таким образом денег у Гоуэна было вволю, но его благородный дух был избавлен от унизительной необходимости знать, откуда они берутся.

При таких обстоятельствах мистер Мигльс, естественно, с жаром ухватился за представлявшееся ему занятие. Он узнал от дочери, в каких городах и гостиницах останавливался Риго во время их путешествия, и решил, не теряя времени и не поднимая шума, посетить эти города и гостиницы, и, если окажется, что Риго оставил где-нибудь неоплаченный счет и забыл шкатулку или ящик, уплатить по счету и взять эту шкатулку или ящик.

Не имея другого спутника, кроме своей жены, мистер Мигльс начал свое паломничество и испытал много приключений. Немаловажным затруднением для него было то, что он совершенно не понимал людей, с которыми ему приходилось беседовать, а они не понимали его. Тем не менее мистер Мигльс с непоколебимой уверенностью, что английский язык – родной язык для всего мира и не понимать его можно только по глупости, пускался в длинные разглагольствования с содержателями гостиниц, входил в подробные и запутанные объяснения и решительно отказывался принимать ответы на местном языке на том основании, что все это ерунда. Иногда приглашались переводчики, но мистер Мигльс обращался к ним на таком специфическом жаргоне, что они моментально стушевывались и выходило еще хуже. Вряд ли, впрочем, он много потерял от этого, потому что, не найдя никаких оставленных вещей, нашел такую кучу долгов и различных неблаговидных воспоминаний, связанных с фамилией, которая была единственным словом в его речи, понятным для окружающих, что почти всюду его осыпали оскорбительными обвинениями. Не менее четырех раз о мистере Мигльсе давали знать в полицию как об авантюристе, бродяге и мошеннике, но он с величайшим благодушием выслушивал обидные речи (значения которых не понимал) и, направляясь к пароходу или дилижансу под конвоем местных жителей, желавших выпроводить его как бродягу, весело болтал с ними на английском языке.

Впрочем, в пределах этого языка мистер Мигльс был неглупый, смышленый и настойчивый человек. Добравшись наконец до Парижа после неудачных поисков, он отнюдь не пал духом. «Чем более мы приближаемся к Англии, – рассуждал он, – тем больше шансов найти эти бумаги, – вот что я скажу тебе, мать. По всей вероятности, он припрятал их где-нибудь, в таком месте, чтобы они всегда были под рукой, а вместе с тем в безопасности от всяких покушений со стороны заинтересованных лиц в Англии».

В Париже мистер Мигльс нашел письмо Крошки Доррит, адресованное ему до востребования. Она сообщала, что, по словам мистера Кленнэма, с которым она разговаривала о погибшем иностранце – причем упомянула, что мистеру Мигльсу необходимо разузнать о его прошлом, – Риго был знаком с мисс Уэд, которая живет в Кале, на такой-то улице, о чем мистер Кленнэм просил сообщить мистеру Мигльсу.

– Ого, – сказал мистер Мигльс.

Вскоре после этого (насколько скорость была достижима в эпоху дилижансов) мистер Мигльс позвонил в надтреснутый колокольчик у надтреснутой калитки, и она отворилась, и в темном проходе появилась крестьянка с вопросом:

– Что такое, сэр? Кого надо?

Услышав родную речь, мистер Мигльс пробормотал себе под нос, что у обитателей Кале все-таки есть кое-какой смысл в голове, и ответил:

– Мисс Уэд, моя милая.

Затем его провели к мисс Уэд.

– Давненько мы не видались, – сказал мистер Мигльс, откашливаясь. – Надеюсь, что вы в добром здравии, мисс Уэд?

Не выразив со своей стороны надежды, что он или кто бы то ни было, тоже обретается в добром здравии, мисс Уэд спросила, чему она обязана честью видеть его еще раз. Тем временем мистер Мигльс окинул взглядом комнату, но не заметил ничего похожего на ящик.

– Дело вот в чем, мисс Уэд, – ответил он дружелюбным, ласковым, чтоб не сказать заискивающим, тоном, – весьма возможно, что вы в состоянии разъяснить одно темное для меня обстоятельство. Надеюсь, что все недоразумения между нами покончены. Теперь уж ничего не поделаешь. Вы помните мою дочь? Как время-то летит. Она уже мать.

При всей своей невинности мистер Мигльс не мог бы выбрать более неудачной темы. Он подождал, ожидая какого-нибудь сочувственного замечания со стороны мисс Уэд, но ожидания его остались тщетными.

– Вы для того и явились, чтобы побеседовать со мной об этом? – спросила она после непродолжительного холодного молчания.

– Нет-нет, – сказал мистер Мигльс. – Нет. Я думал, что ваша добрая натура…

– Вам, кажется, известно, – перебила она с улыбкой, – что на мою добрую натуру нечего рассчитывать.

– Не говорите этого, – возразил мистер Мигльс, – вы несправедливы к себе. Как бы то ни было, перейдем к делу.

Он сам почувствовал, что его попытки не привели ни к чему доброму.

– Я слыхал от моего друга, мистера Кленнэма, который опасно заболел и до сих пор болен, о чем вам, конечно, неприятно будет услышать…

Он остановился, но она по-прежнему отвечала только молчанием.

– …что вы были знакомы с неким Бландуа, недавно погибшим в Лондоне вследствие несчастного случая. Нет-нет, не истолкуйте мои слова превратно. Я знаю, что это было очень поверхностное знакомство, – сказал мистер Мигльс, ловко предупреждая гневное замечание, с которым, как он видел, она готова была к нему обратиться. – Мне это очень хорошо известно. Самое поверхностное знакомство. Но я бы желал знать, – тут голос мистера Мигльса снова сделался заискивающим, – не оставил ли он у вас, когда в последний раз возвращался в Англию, ящик с бумагами, или пачку бумаг, или вообще бумаги… так не оставил ли он их у вас на время, с просьбой возвратить ему при первом требовании, – вот в чем вопрос.

– Вот в чем вопрос, – повторила она, – чей вопрос?

– Мой, – ответил мистер Мигльс, – и не только мой, но и Кленнэма и некоторых других лиц. Я уверен, – продолжил мистер Мигльс, сердце которого вечно возвращалось к Милочке, – что вы не можете питать неприязненного чувства к моей дочери, это невозможно. Так вот: между прочим, это и ее вопрос, так как дело касается одного из ее друзей, к которому она особенно расположена. Потому-то я и явился к вам и говорю прямо: вот в чем вопрос, и спрашиваю: что же, оставил он?

– Честное слово, – возразила она, – я превратилась в какую-то мишень для вопросов со стороны всех, кто знал человека, которого я наняла однажды в жизни для своей надобности и затем, расплатившись, отпустила на все четыре стороны.

– Полноте, – сказал мистер Мигльс, – полноте. Не обижайтесь, ведь это самый простой вопрос в мире. Документы, о которых я говорю, не принадлежали ему, были им присвоены незаконно, могут причинить неприятности людям ни в чем не повинным, и потому-то законные владельцы и разыскивают их. Он приехал в Англию через Кале, и есть основание думать, что не взял с собой документов, а вместе с тем желал иметь их под рукой и не решался доверить какому-нибудь субъекту одного с ним пошиба. Не оставил ли он их здесь? Уверяю, что я ни за что в мире не желал бы обидеть вас. Я предлагаю вопрос вам лично, но вовсе не потому, чтобы я относился как-нибудь особенно именно к вам. Я мог бы предложить его всякому другому, да и предлагал уже многим. Оставил он здесь что-нибудь?

– Нет.

– И вы ничего не знаете о них, мисс Уэд?

– Я ничего не знаю. Теперь я ответила на ваш странный вопрос. Он не оставлял здесь бумаг, и я ничего не знаю о них.

– Так, – сказал мистер Мигльс вставая. – Очень жаль. Надеюсь, я не слишком обеспокоил вас? Тэттикорэм здорова, мисс Уэд?

– Гарриет? О да.

– Я опять обмолвился, – сказал мистер Мигльс. – Ну, от этой привычки я вряд ли отделаюсь. Может быть, если бы хорошенько подумал об этом, то и не дал бы ей шуточного имени. Но когда любишь молодежь, то и шутишь с ней, не подумав. Если вас не затруднит это, мисс Уэд, передайте ей, что ее старый друг желает ей всего хорошего.