Левиафан
Шрифт:
Однажды вечером мы — я, Генри и Мэри — сидели в кабинете моего отца. Полагаю, теперь его следовало считать моим кабинетом, однако я все еще не мог думать о себе как о единственном хозяине фермы. Но сначала мы приготовили ужин на кухне и теперь, расположившись за столом, ели картофель с соленой рыбой и запивали домашним пивом. Наш тесный кружок был похож на группу заговорщиков. Я даже пошутил, что в любой момент может раздаться стук в дверь и люди короля ввалятся в дом, чтобы арестовать нас и доставить в Тауэр.
— Как умерла твоя мать? — спросила Мэри.
Иногда она могла задавать настолько откровенные вопросы, что в первый момент можно было почувствовать себя обескураженным. Более прямолинейной женщины я еще не встречал. Однако я понял, что и эта черта ее характера мне по душе.
— Отец сказал, что внутри у нее выросла язва и мама умерла. Но я тогда был слишком мал и ничего толком не понял.
— Странно, — заметила Мэри, кивнув на портрет мамы, который висел напротив стола. Портрет был написан в ту пору, когда мать была невестой, — у твоей сестры такие светлые волосы и бледная кожа, тогда как оба ваших родителя темноволосые и смуглолицые.
Я никогда не задумывался об этом. Что касается портрета — он мне не нравился. Образ на картине производил унылое впечатление, гораздо больше я любил более поздние миниатюры с мамой, где художник изобразил ее веселой и жизнерадостной. Девушка на картине была одета в простое платье серовато-землистого цвета с белым отложным воротником, а ее высоко зачесанные черные волосы открывали изящную длинную шею. Глаза у мамы были темно-карими, нос короткий и слегка вздернутый, а тонкие губы сжаты в плотную линию. В жизни мама выглядела милой, но девушка на портрете не была привлекательной. Действительно, я унаследовал от родителей темные глаза и волосы, в то время как Эстер не имела с ними ничего общего. Помню, в детстве я даже шутил, называя ее «моя саксонская сестричка».
Камин плохо разгорался и дымил. Я поднялся из-за стола и подошел к окну.
— Ничего странного, — сказал я, распахивая створки, — есть немало семей, где братья и сестры совершенно не похожи друг на друга.
Мэри обвела комнату своим невозмутимым взглядом, так похожим на взгляд брата, по которому никогда не угадаешь, что думает твой собеседник, — стены, картины, книжные шкафы — и остановилась на ящиках письменного стола.
— Твой отец хранил свои бумаги здесь? — спросила она.
Я кивнул. Мысль, что рано или поздно придется собраться с духом и разобрать отцовские вещи, не покидала меня, но я все откладывал и откладывал этот момент. Страшась того, что часть из них неизбежно придется выкинуть как ненужный хлам, и того, что среди них наверняка найдутся дорогие моему сердцу предметы, один вид которых вновь разбередит незажившую рану.
— Да, — ответил я Мэри. — Как раз на днях собирался их просмотреть.
— Почему бы не заняться этим прямо сейчас, — предложила Мэри. — А мы с Генри пока сделаем нашу часть работы по дому.
— Спасибо, но…
— К тому же это поможет тебе отвлечься, — твердо заявила Мэри.
Не было нужды уточнять, от чего именно мне следует отвлечься — мы оба, не сговариваясь, вскинули глаза к потолку.
Я кивнул, не имея ни малейшего желания браться за дело, но одновременно понимая, что с ним необходимо покончить.
Генри с интересом наблюдал, как я достаю из кармана ключ и принимаюсь один за другим отпирать ящики, извлекая из них пергаментные свитки, бухгалтерские книги, письма, листовки и брошюры. Все бумаги были аккуратно рассортированы по годам, и каждая лежала на своем месте. Я с грустью и нежностью думал о том, сколько вечеров провел здесь отец, погруженный в изучение трактатов, которые друзья присылали ему с континента, из стран и городов, где политическая жизнь была более оживленной, чем в Англии. Я застыл на мгновение, когда в руках у меня оказался том по истории философии Древней Греции, вспомнив какой интерес — точнее, подлинную страсть — питал отец к знаниям подобного рода, и с горечью подумал, насколько мало значения я сам придавал науке. Отложив книгу, я потянул следующий ящик, но понял, что он застрял. Я стал раскачивать его из стороны в сторону, чтобы выровнять и освободить.
Мэри тем временем принялась собирать пустые тарелки и передавать их Генри.
— Идем на кухню, — сказала она брату, — займемся посудой и дадим мистеру Тредуотеру возможность спокойно разобраться с делами.
— Генри может называть меня Томасом, — сказал я, просовывая руку под дно ящика.
Мои пальцы нащупали какой-то предмет, застрявший в щели между задней стенкой стола и самим ящиком. Потянув за уголок, я вытащил скомканные листы. Шесть листов пергаментной бумаги, скрепленные вместе и сложенные пополам. Развернув их, я увидел, что все они исписаны убористым почерком отца. Я положил письмо на стол и придвинул свечу поближе. Мэри и Генри уже были у порога.
— Подождите! — позвал я их и склонился над пергаментом.
Оба остались стоять в дверях, видимо чувствуя себя неловко.
— Идите сюда, — снова поманил я их. — Думаю, тут кое-что есть…
Я заглянул на последнюю страницу. Внизу стояла подпись отца, а чуть выше приписка: «Записано собственноручно 16 августа 1627 года от Рождества Христова в присутствии Йоханеса Янсена, бывшего моряка на судне „Гульден“, а также моего родственника Джона Мильтона».
Джон Мильтон! Сердце мое учащенно забилось. Я вернулся к первой странице и начал читать вслух.
Плавание было долгим. «Гульден» находился в море почти пять недель. Мы давно потеряли остальной караван. Ветер и волны швыряли наш корабль, словно скорлупку. Менее искушенные путешественники, измученные морской болезнью, с жалобными стонами выблевывали за борт содержимое своих желудков. Была поздняя зима, когда небо над головой затянуло сплошной серой завесой. Мы вошли в пролив Каттегат, неподалеку от Анхольта — острова, принадлежащего Дании, — здесь полно рифов и отмелей, достаточно коварных, чтобы всякий раз, когда приходилось браться за весла, мы со страхом, словно неопытные юнцы, погружали их в воду. Нам необходимо как можно ближе подойти к побережью, прорезанному множеством скалистых бухт, где мы могли бы укрыться и переждать шторм. Однако не слишком близко, чтобы нас не расплющило о скалы. Каждый из находящихся на борту понимал: стоит допустить малейшую оплошность, и мы присоединимся к тем сотням и сотням моряков, чьи жалкие останки покоятся на дне моря. Капитан обзывал нас паршивыми псами, а мы его — сукиным сыном. Капитан орал: «Гребите, черти! Гребите!» А я закрывал глаза и вспоминал мою Лизбет, ее веснушки на носу и ямочки на щеках, и мое обещание вернуться…
Я поднял глаза и взглянул на Генри.
— Может, мальчику все же не стоит слушать это? — предположил я.
— Нет, я без Мэри никуда не пойду, — пролепетал Генри.
Его и без того бледное лицо совсем побелело от страха.
— Конечно, брат, — успокоила его Мэри, — мы пойдем с тобой на кухню, а Томас, когда закончит, спустится к нам.
Они вышли, и Мэри тихо притворила за собой дверь. Я откинулся на спинку кресла и, запрокинув голову, посмотрел в потолок. Она была там, наверху. Мы слышим ее медленную размеренную поступь, при каждом шаге половицы печально поскрипывают. Этот скрип действует всем нам на нервы. Наши нервы натянуты, как струны, которые вот-вот лопнут. Я сделал глубокий вдох и вернулся к чтению.