Чтение онлайн

Эстер лежала на дне лодки, свернувшись калачиком, и что-то бормотала, беззвучно шевеля губами. И хотя слов разобрать было невозможно, сомневаться не приходилось: она, как обычно, говорит нечто непонятное и бессвязное. Зато леденящий душу ужас, который охватывал меня всякий раз, когда демон начинал свои речи, был хорошо знаком. Мне хотелось только одного: заставить ее замолчать.

Левиафан изгибался кольцами. Корабль — его жертва, — истерзанный и разбитый, не был уничтожен полностью, но монстр отступал. Как только чудовище распустило петли, сжимавшие галеон, и скользнуло под воду, носовая часть судна, лишившись опоры, тоже быстро затонула. Однако корма все еще держалась на плаву. Оставшиеся в живых моряки цеплялись за покачивающиеся на волнах обломки. Худшее осталось позади, люди начали карабкаться на уцелевшую часть корпуса, подбадривая и помогая друг другу. Одна чудом сохранившаяся шлюпка уже приняла пассажиров и двинулась к берегу. Похоже, команда начала переправляться на сушу.

Я расправил плечи и понял, что снова могу дышать.

Эстер перестала бормотать и приподнялась на локте. В следующую секунду раздался взрыв. И корабль превратился в огненный шар. Яркая вспышка ударила по глазам, а от грохота в ушах загудел церковный орган. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота, я с трудом стоял на ногах. Рев пламени и вопли обезумевших людей смешались с шумом моря и ветра. Я желал бы заплакать, но слезы кончились. Слишком много горя обрушилось на меня за последнее время.

Сквозь рев волн и свист ветра я услышал голос отца, повторяющего библейские строки: «Ты все можешь, и намерение Твое не может быть остановлено» [71] .

Я закрыл глаза. Левиафан был творением Бога: изгибающееся кольцами тело, одетое в чешую, как в доспехи, каждая мышца, каждая складка его плоти были именно такими, какими их задумал Создатель. Но что приводит зверя в ярость и заставляет нападать?

Или кто?

Я взглянул на сестру. После того как корабль загорелся, Эстер впала в забытье, губы ее больше не двигались, она лежала, обратив к небу побелевшее лицо.

На горизонте сверкнула молния, вспышка разорвала пелену снега, и я отчетливо увидел, что ждет нас в будущем. Левиафан никогда не остановится, он слишком переполнен яростью. И он слишком дик. Зверь заперт внутри, и как только ему удастся отыскать лазейку, он нанесет удар. И этот удар будет сокрушительным. Мы можем поить Эстер сонным зельем, держа ее разум в ловушке, но стоит нам хотя бы на мгновение ослабить бдительность — а рано или поздно это непременно случится, потому что мы с Мэри всего лишь люди, — он снова вырвется на свободу, и последует новая катастрофа. Это существо затопит своей ненавистью весь мир, оно будет пожирать и пожирать человеческие жизни, пока мы не окажемся перед лицом всепоглощающей тьмы, из которой на нас ринется сам ад.

Течением нас относило к берегу. Эстер лежала неподвижно, лицо ее утратило жизнь и казалось призрачным. Мысль о страданиях сестры болью разрывала мне сердце. Но как помочь ей? Я и сам был слишком слаб.

Я слышал немало чудесных историй, когда в решающую минуту человеку дается знамение: луч света пронзает облака или стая голубей опускается на крышу величественного собора. Но в жизни так не бывает. Никаких чудесных знаков. Я остался один на один с бушующим морем и гудящим ветром. И никто не примет за меня решение — это мой долг и моя ответственность. Я никогда не боялся решений и не бежал от ответственности, но тот выбор, который сейчас стоял передо мной, был слишком страшен. Ужас парализовал мою волю.

А затем я обернулся к берегу и увидел две головы, покачивающиеся на волнах: одна темноволосая, другая светлая. Мильтон изо всех сил греб правой рукой, а левой тянул Генри за шею. Его отчаянные усилия едва удерживали обоих на плаву. И все же они медленно, но верно приближались к пляжу. А там, едва различимая сквозь завесу снега, была видна женская фигура. Женщина вошла в море и поплыла навстречу тем двоим, обрамленная облаком распустившихся по воде черных волос.

Я взялся за весла, развернул лодку и поплыл навстречу буре.

Сегодня приехал Генри.

Он появляется во второй половине дня, и, как обычно, не с пустыми руками: телячья грудка, засахаренные фрукты и маринованные миноги. Генри знает — сестра любит его гостинцы. Тем более мы редко можем позволить себе такую роскошь. Также у него есть привычка помогать нам деньгами, вернее, он пытается навязать нам их, но всякий раз получает решительный отказ. У нас с Мэри есть все необходимое. А скоро мы и вовсе ни в чем не будем нуждаться.

Генри — член городского совета в Тавистоке [72] . Противники сочли бы его тори [73] , но взгляды Генри скорее можно назвать эклектичными, что немудрено для человека, чьим воспитанием занимался самый загадочный из мыслителей нашего времени — Джон Мильтон. Как выяснилось, мальчик никогда не был дурачком, просто несколько отставал в развитии из-за неблагоприятных условий, в которых прошли первые годы его жизни. По мере того как он рос под усердной опекой знаменитого поэта, приютившего после пожара на ферме нашу маленькую семью, Генри обнаружил огромную тягу к знаниям, так что Мильтон нашел в нем прилежного и благодарного ученика.

Дом моего отца сгорел дотла, и хотя со временем его можно было бы восстановить, мы больше никогда не смогли бы жить там: слишком велика была опасность, что наша тайну раскроют. Воспользовавшись приглашением Мильтона, мы сразу же перебрались в Чалфонт, где я вскоре обзавелся женой и братом — благословенный дар, посланный самой судьбой, многие годы эти двое остаются для меня самыми дорогими людьми.

По прошествии года, когда Эстер так и не вышла из транса, я продал ферму в Норфолке, и мы переехали в наше нынешнее поместье, местоположение которого я и по сей день предпочитаю не раскрывать. Но Генри остался в Чалфонте. Отчасти причиной тому была преданность человеку, вытащившему его из воды, но, полагаю, главное заключалось в другом: Генри так и не смог заставить себя находиться под одной крышей с Эстер. По-моему, мальчик вздохнул с облегчением, когда мы уехали.

Но Генри часто навещал нас. Денег от продажи земли оказалось достаточно, чтобы оплатить его пребывание в Кембридже, а затем, к нашему удивлению и несказанной радости Генри, Мильтон выделил средства для его поступления в Судебную палату. А в последние годы, когда Мильтон стал немощен и слепота — проклятие демона — вернулась к нему, Генри время от времени работал в качестве его секретаря, записывая под диктовку старого учителя — благодарность за доброту, которую он некогда получил от него. И хотя я, как и прежде, с трудом понимал моего бывшего наставника, близость и теплота их отношений всегда очаровывали меня.