Чтение онлайн

Мэри с восторженным воплем бросается к брату и заключает его в объятия. Радость их встречи наполняет меня теплом. Она не видела Генри несколько лет. Он занятой и успешный человек, все еще полон сил, а мы потихоньку сдаем и впадаем в старческое слабоумие. Все втроем мы направляемся в гостиную. Мэри предлагает брату стакан грушевого сидра, тот охотно соглашается. Генри сбрасывает плащ, садится у огня и, дергая за пальцы перчаток, стягивает их одну задругой. Он небрит, выглядит усталым и обеспокоенным.

— Как добрался? — спрашиваю я.

Генри качает головой и как-то странно хмыкает.

— Я очень спешил, брат. Но мне стоило немалых трудов добраться сюда. Пришлось на целую неделю задержаться в Эксетере [74] — дожидался, пока уляжется буря. — Он потирает озябшие руки и протягивает их к огню. — Сначала там, а потом — еще на неделю в Бате [75] . Размах разрушений поистине ужасающий, даже не верится, что такое возможно, настоящий конец света. Деревья вырваны с корнем, целые леса исчезли. Деревни сметены, дома лежат в руинах, ветряные мельницы разрушены. — Генри оборачивается ко мне и неожиданно смеется. — Томас, ты не представляешь: смерч высасывает рыбу из рек, она улетает на многие мили и сыплется на поля. — Генри обрывает смех и продолжает серьезным тоном: — И много погибших. Очень много. Люди называют это Великим штормом [76] . А на море… — Он замолкает, барабаня пальцами по подлокотнику кресла, ритмичный звук отдается в ушах, будто стук дождевых капель. — Да военный флот практически уничтожен. Корабли разбиты в щепки. Боже, страшно представить, что пережили моряки: они находились всего в миле от берега, считая, что им ничего не грозит — ведь судно такое большое и крепкое, грандиозное творение человеческих рук… И вдруг море вздымается стеной и утаскивает корабли на дно, один за другим, расправляется с ними, будто с бумажными корабликами. И люди вдруг осознают, что они всего лишь пылинки, едва заметные точки на бесконечном полотне времени. — Генри устало вздыхает, стаскивает с головы парик, под которым открываются редкие седые волосы, и кладет его на стол между нами.

— Сколько народу погибло? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами:

— Никто толком не знает. Тысячи?

— Тысячи…

— Итак, она проснулась, — утвердительно говорит он. Свежее, во всяком случае для мужчины его возраста, лицо Генри делается хмурым. — Я знал. Поэтому и приехал.

Конечно, он знал. С самого первого дня, с первой встречи с Эстер Генри видел ее насквозь. Эта его необыкновенная способность навсегда осталась для нас загадкой, которую мы так и не сумели разгадать. Мэри считала, что годы молчаливого детства, проведенные в доме Люси Беннетт, научили брата особой наблюдательности и умению замечать то, что ускользает от внимания остальных. Вот и сейчас, когда Генри поглядывает на меня острым взглядом, словно ястреб, я невольно задаюсь вопросом — насколько хорошо ему известно, что за мысли бродят у меня в голове?

— Да, — отвечаю я, не вдаваясь в подробности.

— Ты должен действовать, брат, — с той же краткостью произносит Генри.

— Как в прошлый раз?

Его взгляд падает на расстегнутый ворот моей рубахи и густую сеть шрамов у меня на шее, похожих на переплетенные ветви деревьев. Шея Эстер изрезана такими же шрамами. Долгие годы я скрывал их, но теперь, находясь в уединении нашего дома, больше не вижу смысла таиться.

Воспоминания приходят сами собой. Я закрываю глаза и мысленно возвращаюсь к тому далекому дню, когда плыву вместе с Эстер, лежащей у моих ног на дне лодки, в бушующее море. Я вижу частые нитки молний на горизонте. Подозреваю, молний было не так и много, однако память и возраст усиливают образы прошлого. Волны кипят, и хотя я гребу изо всех сил, течение сносит нас обратно к берегу. Лодка почти не сдвигается с места, но зато гроза накатывает стремительно. Вскоре молнии начинают сверкать вокруг нас, они такие ослепительные, что промежутки между пульсирующими белыми вспышками кажутся темнее самой черной ночи. Я бросаю весла, подхватываю Эстер и прижимаю к груди ее хрупкое тело. Молнии убьют нас обоих. Клянусь, я никому не отдам сестру, она увидит Небеса собственными глазами.

Я открываю глаза и возвращаюсь к настоящему. Генри наблюдает за мной с сочувствием, но это холодное сочувствие, потому что мой брат, в отличие от Джона Мильтона, не знает компромиссов.

— Пока она спала, — мрачно изрекает Генри, — она не представляла угрозы, но теперь…

— Нет нужды напоминать мне, — сварливым тоном говорю я. Генри не реагирует. — Полагаешь, все эти годы я не думал, что произойдет, если она очнется? Или считаешь, последние несколько недель, после того как она вернулась, мы с Мэри прожили… — Я замолкаю и безнадежно машу рукой.

Брат продолжает смотреть на меня с сочувствием. И безжалостно выкладывает факты.

— В том-то и дело, что она не вернулась. Эстер по-прежнему далеко. А вот это Существо — да, действительно, оно опять с нами.

— Ты не знаешь ее, — говорю я и внутренне морщусь: моя собственная интонация напоминает нытье старика. — Останься Эстер с нами, вы были бы братом и сестрой. Ты никогда не видел настоящую Эстер. Ее доброта, мягкость, чистота — ты только слышал об этом от меня. А я помню. Помню, какой была моя сестра.

Мэри, которая до сих пор молча сидела перед камином — так близко, что в отблесках пламени кажется, будто вокруг ее белой как снег головы мерцает красноватый ореол, — подает голос:

— Никто не мог бы сделать для Эстер больше, чем ты, Томас. Никто не сомневается в твоей любви к сестре.

Слова жены должны успокоить меня, но они наполняют душу горечью. Я понимаю, что так и не сумел помочь Эстер. Даже попытка оборвать наши с ней жизни закончилась постыдным провалом.

Я качаю головой:

— Не мне решать, когда должна прекратиться жизнь Эстер. Это не в моей власти. Ни у одного человека не должно быть такой власти.

Генри говорит медленно и нараспев, словно выступает перед законодателями нашей страны:

— Я уполномочиваю этого человека или это собрание лиц и передаю ему мое право управлять собой [77] .

Я рассмеялся:

— Ты хотел бы, чтобы этим человеком стал я? Предлагаешь надеть королевскую мантию?

Генри улыбнулся в ответ:

— Но ведь кто-то должен носить ее. Иначе страна погрузится в хаос.

— Это всё твои новые модные убеждения, мальчик, — устало вздыхаю я. — На самом деле есть вещи правильные и неправильные, истинные и ложные. И, прежде всего, есть Бог, а не только власть и сила, как бы ни хотелось твоему приятелю, мистеру Гоббсу, убедить нас в обратном. Вот Джон Мильтон понимал это.

Генри слегка склоняет голову в знак признательности своему учителю, а затем, после короткой заминки, говорит:

— Однажды ты не побоялся грести навстречу буре.

Я смотрю на огонь в камине и на потрескивающие поленья. Мэри молчит. Генри ждет.

Мои воспоминания приобретают оттенок полусна-полубреда. Мы с Эстер покачиваемся в лодке на притихшей воде в нескольких ярдах от берега. Я прижимаю сестру к себе. С моих губ слетают слова молитвы, я молюсь о нас, о наших с ней душах. Вспышки молний ослепляют, я вижу их даже сквозь закрытые веки, и каждый раз мой разум наполняется картинами одна страшнее другой. Следующая вспышка заливает мир горячим светом. Больше я ничего не помню до того момента, когда, очнувшись на песке, увидел лицо Мэри. Она сидит подле меня на коленях, прижимает к губам мою ладонь и целует ее, снова и снова. Небо над головой бежит нескончаемой вереницей облаков. Я чувствую сильный запах горелой плоти. Много позже я узнал, что Мэри, моя дорогая Мэри, опалила руки, сбивая пламя с моей груди. Я не могу пошевелить ногами. И я почти оглох, так что слова любви, которые Мэри не устает повторять во все последующие дни и недели, не доходят до моего слуха.