Чтение онлайн

В эту ночь Линкольн лежал на диване у себя в кабинете и выслушивал свидетелей, которые примчались с поля битвы. На всем пути до Вашингтона дорога усеяна брошенными кепи, куртками, конскими чепраками, ранцами, походными ящиками, ружьями, изорванной упряжью, перевернутыми повозками — все это было брошено тысячами солдат, бежавших в панике к Вашингтону.

Еще в три часа дня Мак-Доуэлл считал, что битва им выиграна. А через час его армия распалась. Впрочем, в тылу врага тоже была паника. Когда Джефферсон Дэвис приехал к месту сражения из Ричмонда, он увидел бегущих солдат и спросил у одного старика, как идут дела. «Наши линии прорваны, — ответил тот, — все смешалось, армия разбита, и битва проиграна».

После жаркого, душного воскресенья наступил понедельник с моросящим дождем. С самого рассвета по мосту Лонг Бридж через Потомак тянулись извалявшиеся в грязи люди. Час за часом шли эти призраки через мост в столицу. Тысячи солдат разбрелись по ближайшим домам, чтобы поесть.

Все эти политики, нацепившие на себя погоны генералов, полковников и майоров, годились не для боя, а для игры в солдатики. Сенаторы, конгрессмены, политики, корреспонденты, зрители, приехавшие сюда в экипажах, кучера наемных карет, дамы в кринолинах, жаждавшие посмотреть это представление, первыми, как овцы, бросились бежать, и с них началась паника.

Больше всех в поражении виновен был генерал Роберт Паттерсон: если бы он нанес удар по армии Джонстона в долине Шенандоа, свежие полки Джонстона не подоспели бы на поле боя и не вызвали бы панику среди союзных войск. Паттерсон представил Линкольну свои приказы, телеграммы и письма, которые, как он считал, должны были оправдать его. Он требовал суда чести над ним, чтобы прекратить ежедневные оскорбления, которым он подвергался. «Президент ответил мне, что он будет приветствовать любое мероприятие, которое поможет установить справедливость, но при этом добавил, что я не могу избежать оскорблений, если я представляю какую-то ценность или значение для общества, так как сам он подвергается куда более серьезным оскорблениям, чем я, но не считается с этим. Так же должен поступать и я».

Линкольн уделял много внимания войскам, расположенным в лагерях вокруг Вашингтона, старался больше общаться с солдатами и офицерами. Однажды он ехал в открытом экипаже вместе со Сьюардом через Потомак. Встретившийся им по пути полковник Шерман спросил у президента, не собирается ли он посетить его лагерь.

— Именно, — ответил Линкольн, — мы слышали, что вы пережили испуг, вот мы и решили навестить вас и посмотреть на ваших ребят.

Он пригласил Шермана в свой экипаж, и, приехав в лагерь, Линкольн, по свидетельству Шермана, «встал во весь рост в экипаже и произнес одну из самых великолепных и волнующих речей, какие я когда-либо слышал. Он говорил о нашем поражении, о высоком долге, который лежит на нас, о днях победы, которые обязательно настанут».

Когда Линкольн кончил свою речь перед 79-м Нью-Йоркским полком, предложив, как обычно, изложить ему все имеющиеся жалобы; вышел вперед один шотландец и заявил:

— Мистер президент, мы считаем, что полковник Шерман плохо обращается с нами.

При этом солдат сослался на то, что солдат выселили из сарая, чтобы поместить в нем лошадей полковника.

— Ладно, ребята, — сказал Линкольн, — я очень уважаю полковника Шермана, и если он выселил вас из сарая, то я не сомневаюсь, что он это сделал с какими-то хорошими намерениями. Я предполагаю, что он считал, что вам будет лучше, если вы займетесь работой и забудете о своих волнениях.

В лагере 60-го Нью-Йоркского ирландского полка, который храбро сражался во главе со своим командиром полковником Коркораном, захваченным в плен в разгар боя, президент, как писал Шерман, «произнес такую же речь, уделив больше внимания самому полку, отметив их храбрость». Когда Линкольн обратился с вопросом, какие будут жалобы, выступил офицер, который в то утро пытался уйти из армии и покинуть лагерь, и сказал:

— Мистер президент, сегодня утром я говорил с полковником Шерманом, и он грозился застрелить меня.

— Застрелить вас? — переспросил Линкольн.

— Да, сэр, он грозился пристрелить меня.

Линкольн глянул на офицера, потом на Шермана, затем подвинулся поближе к офицеру, словно желая сказать ему что-то по секрету, и громким шепотом, который был слышен всем вокруг, сказал ему:

— Если бы я был на вашем месте и он грозился пристрелить меня, я бы ему не поверил, потому что он должен был выполнить свою угрозу.

Офицер повернулся и исчез под улюлюканье солдат.

В ночь после битвы при Булл-Рэне Линкольн не ложился спать и просидел всю ночь в кресле в кабинете. На следующую ночь, уже получив больше сведений о проигранной битве, он прилег в своем кабинете на кушетку и стал записывать все, что необходимо было предпринять, — программу дальнейших действий.

5 августа, накануне закрытия сессии, конгресс большинством голосов фактически одобрил все ранее проведенные военные мероприятия Линкольна и дал ему полномочия осуществлять те меры, которые президент считал необходимыми для ведения войны.

К ноябрю армия на Потомаке выросла до 168 тысяч человек, и как раз к этому времени она получила нового командующего — генерала Джорджа МакКлеллана, которого Линкольн был вынужден назначить под давлением общественного мнения. МакКлеллан производил впечатление человека способного, он обладал красивой внешностью, усами и эспаньолкой, отлично сидел в седле, авторитетно отдавал приказы и публиковал воззвания, копируя Наполеона. Вашингтон принял его, армия полюбила, корреспонденты называли его уменьшительно: «Маленький Мак» или «Молодой Наполеон».

Всего лишь год тому назад он женился. «Кто бы мог подумать в день нашей свадьбы, — писал он тестю, — что меня так скоро призовут спасать родину?» Он оставил жену и годовой оклад в 10 тысяч долларов, который он получал как президент железнодорожной компании Огайо и Миссисипи.

Пользовались известностью его «Руководство в искусстве ведения войны» и перевод с французского книги об обучении штыковому бою.

Теперь он проводил верхом на коне двенадцать часов в сутки. Ежедневно он работал до трех утра, занимаясь организацией армии.

Однако, уже имея армию, численностью вдвое большую, чем у противника, он очень боялся неожиданного броска Борегара. И все время панически требовал пополнений.

В ноябре генерала Скотта проводили в отставку с почестями, с адресами от президента и других, с полным окладом пожизненно. Главнокомандующим назначили Мак-Клеллана.

— Это огромное облегчение для меня, сэр, — сказал Мак-Клеллан президенту, — у меня теперь непосредственный контакт с вами и министрами.

— Но командование всеми армиями в огромной степени увеличивает бремя ваших обязанностей, — сказал Линкольн.