Лоция ночи, Шварц Елена Андреевна

Лоция ночи

на обложку

Шварц Елена Андреевна

Шрифт:

В темноте ночей любовных Расцветают души как фиалки. Хоть текучи и благоуханны, Но, невзрачные, они так жалки. Грех цветет ли в животе, Как полярное сиянье, Отвращенье, дикий страх — Плод от чресел содроганья. Дети, ваши все догадки Не так страшны, так же — гадки. Ты зачем Цветок плоти С двумя несорванными лепестками Хвастливо так показывал? Этим что сказать хотел? Что этим доказывал? Верно, хочется тебе Деву разломать, как жареную курицу, Как спелый красный апельсин, И разорвать, и разодрать, И соком смерти напитать До самых жизни до глубин. Разве ты виноват? Против воли — тупое жало Вздымается из брюха кинжалом И несет томительную смерть. Все идут путем греха, Плюнуть — кто осмелится посметь, Не вкусить, взглянув издалека? А ведь он бы мог не умереть.

2. Сон

Бегу по улице, а он за мной — Взгляд будто свернутый гад, А под плащом — автомат. Ах, трамвай, увези, унеси поскорей! Оглянулась — стоит у дверей. И скрежещет, и лязгает алый трамвай, Ах, спаси меня, Господи, и не отдай! Я — в церковь. Рушусь вся перед иконой, И пули визг, и вдрызг стекло со звоном, И черная дыра во лбу Мадонны. Я — за алтарь. По колокольне — вверх. Но он за мной — неотвратим, как грех. К стене прижал и задирает платье, И жадно, быстро заключил в объятья, И, потный, гладит грудь поспешно (Я мраморная вся уже от страха), Целует, наклонясь, пупок, Потом с улыбкой ломаной и нежной Он автомат прилаживает к паху И нажимает спусковой крючок.

Горькое яблоко выросло в райском саду. Так похожа страсть на убийство. От блуда делается душа Прыгучей, свободной И непривязанной, как после смерти. Что же? Чем утешить? Мы — трупы, Мы трупы с тобой, в пятнах тьмы. Так и будем вести себя, будто трупы, Захороненные в одной могиле, Летучий смешаем прах. Хоть меня до греха раскаянье мучит и страх, Ночь связала нас клейкой лентой, Пахнет чужими вещами, настойкой разлитой и «Кентом», Входит бесшумно Дракон о семи головах.

Как ссадина, синяк, любовь пройдет. Но вот она болит еще, цветет. Казалось, жизнь идет наоборот — Увял мой мозг, расцвел живот. Как пена он, как воздух легким стал — Живот расцвел, а мозг увял. Но он вернется, станет он Гнездом для двух кочующих ворон. Начнется половодье ли, содом, Но он всплывет — вороний крепкий дом. Войди же в кровь мою, как в новую тюрьму, А я войду в твою, И превратимся в тьму. Овца к овце — какой же грех? От страха, а не для утех. Начнется половодье ли, содом, Но он всплывет — вороний крепкий дом.

Утро. Французское знамя (Зачем оно здесь?) на дверях, Алые синяки на руках, Записка лежит в головах. Глаз скошу и читаю (Лень шевельнуть рукой) Слово одно только — «злая». Сам ты — я думаю — злой. Тело поет — зачем? Окурок с полу возьму, Дева ли, или шлюха, Столетняя злая старуха, — Я уж сама не пойму. Разве и он виноват? Закон естества такой. Может, он сам не рад, Пятку зря целовал, Зря называл сестрой. Бог с ним. А память плывет: Толстый уродливый грек Робко дитя растлевал, Так до конца не растлил. Все же и он человек: Папой просил называть, Слушаться старших учил. Сладко в крови поет Перестоявшийся пыл, Ленью в костях заныл, Все же — сладость во всем. Иду, подпрыгивая, Не чувствуя кожи. Вспыхнет в памяти стыд — Чуть подвою, пугая прохожих. Только луна не ласкает, Солнце, лаская, блестит.

6. След Солнца

Долго смотрела в рассветное солнце — Сердцем, толчками вставало оно. Закрыла глаза. А на изнанке век Жжется зеленое малое пятнышко И взорвалось изнутри ослепительным блеском, Стало кровавым. А в центре Распятый стоял человек. Взрыв световой Превратил его в пентаграмму. Так я смотрела в свою Рассветную тайную ночь, Где цвели зелено-красные зерна.

Морем Дождей, темным глазом своим Правым горько Луна поглядела В меня через синий дым И в кудрявую тучу влетела. Круглый шкаф она, вся железная, В ней книга лежит голубиная, А нами правит сила змеиная. Правит нежная.

Нет, не холод вокруг, не зима, Ветки по плечи в цветах, Ну так измыслю сугроб, Лягу в пушистый гроб — Синий мороз в глазах. Как коровья лепешка, тепла Среди холода мглы — как земля В декабре мировом, Пусть я замерзну в июне, Не черемуха — снег на лице моем. Смертью блаженных умру, Синим и чистым льдом Я засияю в жару.

Грубыми средствами не достичь блаженства. Если даже достичь — в нем Сатанинская злая насмешка, И знаменует это Ухмылка, начертанная Внизу на чреве. Не разделить жизни, И не найти защиты, И не прочесть иероглиф И своего лица.

Я бы вынула ребро свое тонкое, Из живого вырезала бы тела я — Сотвори из него мне только Ты Друга верного, мелкого, белого. Не мужа, не жену, не среднего, А скорлупою одетого ангела, Чтоб он песни утешные пел И сидел бы ночами на лампочке, На паучьих звенел бы струночках. Не Адам я — но его еще одиночей. Трудно ли, если захочешь? Сотвори. Уж так-то рада я тут была бы… Ах, друга светлого, тонкого, мелкого Из капли крови, из кости слабой. 1978

О том, кто рядом

(Из записок Единорога)

Тонкий мира тлен, Ветхость похорон Обольщали меня. (Но зачем же тряпкой укрылся Он?) Небосклон, Пелена, плева Застилали взор, Что котенку недельному. Проклинаю радости, сладости брюха, Розовость, детскость. Не буду скрывать теперь — Я чую, я вижу, Я — зверь. Он лежит — что корова, Что белый египетский бык, Только ворсинки на коже видела я, Слышала дальний мык. Он лежит коровой, Затопленной в своем молоке Кипящем. Голубую мягкую грязь Соскребаю с глаз, Пелена упала — Боль и звон, Смотрят на меня в упор Я и Он. Не хочу быть сметью, слякотью, смертью, Буду живым молоком, Буду быком.

Играю в прятки в лихорадке — Да где же, где же я? Не в зеркалах, не в глазах чужих, Не в слезах, не в словах своих. И вдруг услыхала: «Гляди: Током налитое яйцо, В нем замкнуто твое лицо, И оно катается в груди».

Рукой души Его коснулась Случайно — И сразу жизнь споткнулась. Тайна — Что Он телеснее нас всех, Господь. А мы — резьба по облаку. Что плоть бороть? Ее огнем всю надо напитать И видеть научить, и понимать, И всю глазами светлыми усеять, И, как дитя, Чей облик обречен, Учить ее, наказывать, лелеять.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11-14