Лоция ночи, Шварц Елена Андреевна

Лоция ночи

на обложку

Шварц Елена Андреевна

Шрифт:

Слышу — как душа моя дышит. Дышит и в вас, коли не задушили, Воздух ее иной. В легких ее — изумрудный мох, Голубая эфирная кровь, Страдание мое — глубокий вдох, А выдох ее — любовь.

Храм — тем больше храм, чем меньше храм он. Помню я — церквушечка одна, Вся замшелая, как ракушка. Ночами В ней поет и служит тишина. Там в проломы входят утра и закаты, И луна лежит на алтаре, Сад кругом дичающий, косматый Руки в окна опускает в сентябре. Только голубь вдруг вкось Вспорхнет из колонны, На которой коростой свилось Спасенье Ионы. Пагода, собор или костел — Это звездный, это — Божий дом, Забредут ли волк или прохожий — Ветер напоит его вином. Ангел даст серебряного хлеба. Ты когда разрушишься, — тобой Завладеют тоже ветер, небо, Тишины неукротимый вой.

Жизнь семерична, восьмерична, гнута, Как венский стул, висящий под Луной. Ты мне явился, о надрывный Будда, Как заводской трубы осенний вой. Ты пролетел над мерзнущим туманом, Над рельсами куда-то в Сестрорецк, И промокашка воздуха впитала Тебя всего. Но это — не конец. Ты — соль зимы. Ты — первый лед и крыша Для снулых рыб. Они посмотрят вверх И видят: тени на ловитву вышли, И вижу я, что в этих ты и в тех.

Свое мучение ночное Я назвала себе: любовь. Мы разве знаем что другое? Мы затвердили — страсть и кровь. А то была другая боль, И немота меня трясла, И мозг от ужаса свивало. А просто — Ангел сердце мне Вдруг вырезал концом кинжала. И вот оно сквозит — пролом, И смотрит Ангел милосердный — Как чрез него, хрипя, с трудом В мир выезжает Всадник бледный.

Я подругу умершую видела Всю ночь напролет во сне. Может быть — и она меня видела На той стороне? Неужели мы тоже для них Так белы, так бедны словами, И в слезах и страшны и милы, Как жених в зеркалах, за свечами?

Много снега пало на сердце, Треснул и сломался лед. Из глубокой темной проруби Выплыл серый Ангел-Волк. Он захлебывался весь, Подвывал он — мы ли, вы ли, Обнялись мы с ним и всю, Всю Вселенную обвыли. Мы двойным омыли воем Бойни, тюрьмы и больницы, Мышку бедную в норе, И родных умерших лица, И старушку во дворе. И унынье задрожало, И печаль восколыхнулась, И нечаянная радость Вдруг стремительно проснулась. Ангел серый, Ангел-Волк, Повоем на Луну, Ты меня в седую полночь Не оставь одну.

Зачем я мучила январь? Желтят тоски моей закаты Его заплаканную даль. Царапну воздух — киноварь Сочится в мертвый день распятый. Зачем я мучила январь? Но и меня он мучил тоже, Иголки каждый день втыкал В мою истерзанную кожу И грубой солью посыпал. Зачем мы мучимся, январь?

Так свет за облаками бьется, Как мысль за бельмами слепого, Так — будто кто-то рвется, льется Через надрезанное слово. Так херувим, сочась, толкаясь, Чрез голоса влетает в клирос, И человек поет, шатаясь, Одетый в божество — на вырост.

10. Уроки Аббатисы

Мне Аббатиса задала урок — Ей карту Рая сделать поточнее. Я ей сказала — я не Сведенборг. Она мне: будь смиренней и смирнее. Всю ночь напрасно мучилась и сникла, Пока не прилетел мой Ангел-Волк, Он взял карандаши, бумагу, циркуль И вспомнил на бумаге все, что мог. Но Аббатиса мне сказала: «Спрячь. Или сожги. Ведь я тебя просила, Тебе бы только ангела запрячь, А где ж твои и зрение и сила?» Мне Аббатиса задала урок — Чтоб я неделю не пила, не ела, Чтоб на себя я изнутри смотрела Как на распятую — на раны рук и ног. Неделю так я истово трудилась — А было лето, ухала гроза, — Как на ступнях вдруг язвами открылись И на ладонях синие глаза. Я к Аббатисе кинулась — смотрите! Стигматы! В голубой крови! Она в ответ: ступай назад в обитель, И нет в тебе ни боли, ни любви. Мне Аббатиса задала урок — Чтоб я умом в Ерусалим летела На вечерю прощанья и любви, — И я помчалась, бросив на пол тело. «Что видела ты?» — «Видела я вечер. Все с рынка шли. В дому горели свечи. Мужей двенадцать, кубок и ножи, Вино, на стол пролитое. В нем — муху. Она болтала лапками, но жизнь В ней, пьяной, меркла…» — «Ну а Спасителя?» — «Его я не видала. Нет, врать не буду. Стоило Глаза поднять — их будто солнцем выжигало, Шар золотой калил. Как ни старалась — Его не видела, почти слепой осталась». Она мне улыбнулась — «Глазкам больно?» И в первый раз осталась мной довольна.

11. Темная Рождественская песнь

Шли три волхва, как три свечи, Вдоль поля, сада, огорода. Цвела сирень, как мозг безумный, Не пели птицы и волхвы, А пела вещая свобода. Что за спиною вашей, Числа? Разъем я кислотою слов — Откуда Женское возникло, Откуда Множественность свисла Ветвями темных трех дубов. Во тьме есть страшная Девица, Всей черной кровию кипящей Она за Богом шла и пела И мир крутила, будто перстень, Она звалась тогда — Венера. Но вот в пустыне родилась Другая Дева — срок настал, И в небеса она взвилась, — Вся — сердца теплый сеновал. Шли три царя. Не понимали, Куда идут и сколько дней. И только знали — что зачали, Что их самих родят вначале, Но и они родят теперь. Венера в космосе кричала, Что человек — он есть мужчина, Но ей блаженное мычанье отвечало, Что Дева, Дева — микрокосм. Цвела сирень, как мозг безумный, И птицы ахали крылами, И я лечу туда и буду Над теми, плача, петь полями — Над зимними, где апельсинами Лежат, измучены, как пахари, Цветные ангелы — и синюю Мглу рвут и охами и ахами.

12. Сочельник

Сестра, достань из сундука Одежду Рождества, Где серебром по рукаву Замерзшая трава. Ту, синюю, с подбоем алым, Сестра, достань из сундука, Накинь Сочельнику на плечи. Не велика ль? Не велика. Сестра, из проруби достань, Из вымерзшей реки Свеченьем тронутую ткань — Где наши сундуки. Не коротка ль? Не коротка. Сестра, надрай-ка бубенцы, Звезда вращается, кротка, Воловьим глазом иль овцы.

Пускай войдет Сочельник Младенцем в пеленах, Оленем в снежный ельник Со свечками в глазах. Приди хотя бы дедом, Проснувшимся в гробу, А мы тебя оденем В ночь со звездой во лбу.

13. Левиафан

Левиафан среди лесов Лежит, наказанный, на суше, Средь пней, осин и комаров, Волнуясь синей мощной тушей, — Его я услыхала зов. Он мне кричал через леса: «Приди ко мне! Найди дорогу! И в чрево мне войди. Потом Я изрыгну тебя, ей-богу». И я пришла. Он съел меня. И зубы, что острей кинжала, Вверху мелькнули. Я лежала Во тьме горящей без огня. Как хорошо мне было там! Я позабыла все на свете, Что там — за кожею его — Есть солнце, и луна, и ветер. И только шептала: «Отчаль! Брось в море свой дух раскаленный». И он заскакал, зарычал: «Ты лучше, ты тише Ионы». Я позабыла кровь свою, Все имена, и смерть, и ужас — Уж в море плыл Левиафан, Весь в родовых потугах тужась. О, роды были тяжкие. Несчастный! Кровавый небо сек фонтан. Когда я вылетела в пене красной, Как глубоко нырнул Левиафан!

Зеленый цветочек В поле звенит, Там не шмель, не кузнечик, Там — царь Давид. У него есть огненная лестница — Ровно сто и пятьдесят ступеней, Он ее закидывает в небо И по ней танцует на коленях, Прямо в небо, полное икрой Звездной, — в чрево рыбины разумной, Ангелы, пленясь его игрой, Свои жилы отдают на струны. Но к утру он возвращается в цветок, Лестница в гармошку — вся уснула. И опять он только сок, багровый сок, И любовь царя-пчелы — Саула.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14