М. П. Одинцов
Шрифт:
бессонную ночь скоротал гвардии майор Одинцов в раздумьях об этом крутом повороте судьбы. Осознал
все, но не смирился. Хотя многие из друзей и советовали: в армии оставляют, вот и подбери какую-
нибудь штабную работу, живи себе спокойно, окруженный уважением, как дважды Герой. А он
рассуждал так: здесь смотри в оба, не ошибись! В чем твое призвание? Есть ли запас прочности и
резервы характера, чтобы преодолеть непредвиденные обстоятельства, и сила воли, чтобы суметь до
конца сохранить любовь к своей профессии?
Что и говорить, это был труднопереживаемый удар. Не бывает горшего наказания, чем лишить летчика
неба. А у него уже было почти десять лет полетов. Нет, не мог он вычеркнуть из жизни эти годы. Идет к
одному, другому начальнику и добивается, чтобы его все же оставили в авиации, на военно-воздушном
факультете Военно-политической академии имени В. И. Ленина. И снова тренировки, тренировки, полная отдача себя каждому, даже самому «рядовому» полету. Очень боялся, что владение пилотажной
техникой исчезнет, как исчезает беглость пальцев у пианиста, когда он долго не играет. Не исчезла, не
пропала. Через три года в медицинской книжке появилась запись: «Годен к летной работе без
ограничений».
И опять думы: быть политработником или командиром? Не впервые испытывал эту раздвоенность
чувств. А что если именно на политработе ждет его истинное призвание? Помогли преподаватели и
друзья-слушатели, проведшие в небе хотя бы час с Одинцовым. Откровенно, просто они говорили с
глубоким убеждением; основательно повезет тем авиаторам, [123] кого будет учить ратному мастерству
Михаил Петрович. Он-то уж сумеет привить почитание к небу на всю жизнь, за право уважать которое он
сам столько боролся.
С тем и пришел он на прием в Главное политическое управление Советской Армии и Военно-Морского
Флота после окончания ВПА к генерал-лейтенанту Константину Васильевичу Крайнюкову. Он знал его
по фронту как члена Военного совета воздушной армии, члена КПСС с 1920 года. Константин
Васильевич выслушал его внимательно и сказал:
— Коль хочешь и можешь летать и командовать — в добрый путь и час, подполковник Одинцов! А на
политработу решишь перейти — всегда возьмем...
И появились в автобиографии Одинцова строки: «В начале 1948 года перенес тяжелую болезнь нефрит и
был отстранен от летной работы. В связи с этим в сентябре 1948 года перевелся в Военно-политическую
академию имени В. И. Ленина, которую окончил в 1952 году с отличием.
В связи с улучшением здоровья по личному желанию был переведен на командную работу и назначен
командиром бомбардировочной части...»
Это была награда за самоотверженный, длившийся многие месяцы великий труд. Он вез в часть
ценности, которые еще недавно считал утраченными, — способность летать. Учеба в академии —
замечательная, неповторимая пора в его военной судьбе — высветила в нем новые грани характера, воинского таланта. В ряду многих фронтовых командиров врос корнями он в военное дело, постиг его
необъятную глубину.
Ехал он с молодой женой. Счастливому случаю было угодно подарить ему великую радость семейного
счастья. [124]
Великую радость на всю жизнь.
А начиналось все довольно забавно. Вначале Михаил Петрович познакомился с ее старшей сестрой, Раисой. Пошли как-то с товарищем в военторговскую пошивочную мастерскую делать заказ на пошив
обмундирования и встретили ее там. Девушка симпатичная. Разговорились. Познакомились. Узнали, что
Рая без пяти минут врач. И начали вокруг, как говорят пилоты, крутые виражи закладывать. Номер
домашнего телефона выпросили. До дому проводили.
Через неделю Михаил позвонил на квартиру. Отвечает другая девушка.
— Позовите, пожалуйста, к телефону Раису.
— А ее нет. Она замуж вышла.
Вот тебе и раз. Оказывается, она и в пошивочную мастерскую ходила для последней примерки
свадебного платья...
— А вы кто?
— Я ее младшая сестра.
— Школьница небось, в белом передничке еще бегаешь?
— Не в передничке, но бегаю. Вам-то какая печаль?
— У меня билеты в Большой театр пропадают. Может, пойдете, если на вечерние представления
родители уже пускают?
— Ну что же? Ваше предложение меня в принципе устраивает. С родителями постараюсь договориться.
Вот только один вопросик к вам: как я вас узнаю?
— Ничего нет проще: три молодых интересных летчика будут ждать вас у театрального фонтана.
Договорились?
— Решено...
Времени оставалось в обрез, а тут еще желание [125] удивить чем-то ухажеров из-за озорства появилось.
Вздумала дорогую шубу матери надеть, не своего — сорок четвертого, а пятьдесят четвертого размера.
Кое-как завернулась, каким-то кушаком подпоясалась — и на остановку такси.
Трех военных летчиков у фонтана быстро отыскала. Те, увидев легкое и сияющее миловидное существо, окутанное богатой длиннополой шубой, от души расхохотались. В этом одеянии она казалась девчонкой, играющей во взрослую.
— Ну вот и дождались, — сказал, продолжая смеяться, один из них, высокий майор в ладно сидящей
форме, особенно пристально осмотревший Галину. — Давайте быстрее в гардероб. Опаздываем. Эту