Маг
Шрифт:
– Да?! Это чтоб мне по лбу кайлом залепить?… Лучше уж я тебе на плечи заберусь…
– Ты же знаешь – я слабенький, я тебя не удержу. Тем более ты, когда рубишь, так страшно пыхтишь и пукаешь…
Опин от возмущения даже остановился, и я врезался своей головой ему в спину.
– Как это ты расслышал мое пуканье и пыхтенье?! За теми звуками, которые ты производишь, вообще ничего не слышно!…
– Да!… Не слышно!… Еще как слышно!… И пахнет… – Зопин быстро семенил вперед, словно взявшая след такса.
– Это от кого пахнет?… Нет, ты скажи, от кого пахнет?… – не унимался Опин.
«А ведь они, похоже, поменялись ролями…» – вдруг подумалось мне. Между тем я начал уставать и решил их слегка придержать.
– Слушай, Зопин, ты на такой скорости мимо не проскочишь?
– Нет!… – Гном в синем колпачке быстро сменил тему разговора. – Мы же здесь все прослушали, когда тебя искали. Вот сейчас до поворота дойдем… Вот, дошли.
Гномы резко остановились. Я дополз до них и, отдуваясь, привалился к стенке. Штольня резко уходила вправо, слегка отклоняясь вверх. Этот ход, по всей видимости, вел на поверхность. Гномы остановились на повороте, отцепили свой необычный инструмент от мешков и встали рядом у стены. Сияющие обушки ярко осветили место предстоящей работы.
Опин оглянулся через плечо и пробурчал:
– Отодвинься шагов на пять, а то как бы тебя не задеть… – Я переместился на указанное расстояние и услышал, как Опин скомандовал: – Поехали… – И тут началось!
Если вы никогда не видели горнопроходческий комбайн в действии, вы не сможете получить даже примерного представления о работе гномов. Они по очереди взмахивали своими обушками, так что сверкающие лезвия сливались в два светлых колеса, крутящихся в разные стороны. Ударов металла о породу не было слышно – все сливалось в какое-то монотонное шипение. Отвалов породы тоже не было. После первого изумления я пригляделся и понял, что под этими странными инструментами порода не то выгорает, не то запекается, расходясь в стороны и застывая лаковой стеклянистой корочкой. За минуту такой работы гномы проходили не менее трех-четырех метров, и за те десять минут, в течение которых не останавливаясь мелькали их обушки, они ушли от меня метров на сорок.
Но вот они остановились, и Зопин, прислонившись ухом к стене, медленно стал возвращаться ко мне. Он осторожно переступал своими сапожками по полу штольни, прильнув ухом и ладонями к стене, и я вдруг понял, что глаза у него закрыты. И при этом он улыбался… Опин, наблюдая за своими товарищем, присел у конца штоленки, положив свое кайло на колени. Вот Зопин дошел до того места, откуда они начали работу, плавно повернул голову и, прижав к стене другое ухо, потащился назад. Пройдя шагов пятнадцать, он остановился и принялся прислушиваться к стене разными ушами по очереди. Через несколько минут он отлепился от стены и тихо произнес:
– Знаешь, там кто-то есть, только он уже почти совсем не шевелится…
В ту же секунду Опин был рядом с ним. Ощупав стену быстрыми пальцами, он вопросительно взглянул на Зопина, тот проговорил:
– Шагов шесть-семь… – и отступил от обозначенного места в мою сторону.
Опин поплевал на ладони, ухватился за рукоятку кайла и снова замахал. Через секунду он исчез в прорубаемом тоннеле. Я пополз ближе к месту событий. Несколько секунд мы с Зопином затаив дыхание слушали шуршание опинского обушка, а затем послышался его голос:
– Я дошел, только, по-моему, на этот раз ты, толстопузый, ошибся. Никого здесь нет.
Мы, насколько могли быстро, двинулись к Опину. Как Зопин и говорил, до конца этого тоннеля было шагов семь. Опин стоял в таком же, как мой, каменном мешке, держа свое кайло на плече. В свете, лившемся с обушка, вся камера представала как на ладони, и она действительно была пуста. Только в одном из углов лежала небольшая кучка соломы.
Я выполз на пол камеры, поднялся на ноги и, оглядевшись, направился к соломе. Наклонившись над ней, я сразу понял, что там кто-то есть. Опустившись на колени, я начал отгребать солому, а сзади меня сразу засопели гномьи носы. Под соломой, на рваной рогожке, лицом вниз, лежал маленький мальчик. Он был без ботинок, курточка и штанишки, одетые на нем, были сильно порваны, и сквозь прорехи виднелось исхудавшее тельце. Мальчик не то спал, не то был без сознания. Я осторожно подсунул под него руки и перевернул. Мои руки дрогнули. Мальчишка был точной копией Данилки!
– Толстопузый… толстопузый… Сам ничего не видишь… – заворчал сзади меня Зопин. Но Опин не собирался вступать в пререкания. Он быстро отстегнул от пояса фляжку и отвинтил колпачок. Мы осторожно смочили губы мальчика вином. Он облизал губы и приоткрыл замутневшие невидящие глаза, но тут же зажмурил их еще крепче.
– Я все равно ничего не скажу… – еле слышно сорвалось с его бледных потрескавшихся губ.
– И молчи… И не говори… Вот поправишься – тогда все расскажешь, – забормотал успокаивающе Зопин. – А мы тебя сейчас к папке отнесем. Вот ему и расскажешь…
Мальчик тут же приоткрыл глаза, в которых зажглись мысль и интерес.
– Вы кто?… – чуть громче спросил он. Мне показалось, что он со страхом пытается заглянуть мне за спину. Я осторожно приподнял его и аккуратно уложил его голову к себе на колени.
– Мы хорошие… – торопливо успокоил его Зопин. – Может, ты покушать хочешь?…
Принц, а это, без всяких сомнений, был он, несколько внимательнее оглядел обоих гномов, а затем попытался скосить глаза на меня.
– Вы меня заберете отсюда?… – Надежда в его вопросе была очень слабая. – Только я идти, наверное, не смогу… Он снова прикрыл глаза.
– Сейчас ты выпьешь немного вина, – тихо проговорил я, внимательно глядя ему в лицо, – а потом я тебя понесу…
Мы втроем склонились над ним. Опин и Зопин снова нацеживали вино из фляжки в крышечку, я приподнял голову принца, ожидая, когда гномы его напоят. И тут принц снова открыл глаза. Его взгляд скользнул куда-то за мое плечо и внезапно словно остекленел. Бледные губы разлепились и с непередаваемой ненавистью произнесли:
– Предатель!…
Я резко обернулся в направлении его взгляда.
В проеме бесшумно раздвинувшейся стены стоял шестиликий Галл. Он молча, мрачным взглядом разглядывал нашу компанию, а по бокам от него возвышались два здоровенных, не ниже меня ростом жлоба, в пижамных штанах, со знакомыми бессмысленными глазами.
На секунду повисло молчание. А потом Галл разлепил свои тонкие губы:
– Нет, принц, я не предатель… человек не может предать самого себя, а мои поступки продиктованы… верностью себе. Я имею на эту страну такие же права, как и твой отец, так почему же я должен от них отказываться?