Маяк в Борсхане
Шрифт:
Можно, конечно… Но моя задача — не освобождение из плена, а установка маяка. К тому же, из этого заколдованного леса мне никогда самостоятельно не выбраться. А сколько можно прожить в сказке? Особенно в страшной сказке? Боюсь, уже через сутки моими костями будут весело играть резвые обезьяньи детеныши…
Джунгли стали редеть, потом и вовсе расступились. Мы вышли к реке. Точнее, к подвесному мосту через не очень широкую, по российским меркам, и мелкую речушку. Мост был сплетен из лиан, поднимался в сторону более высокого берега и не имел перил. Когда авангард отряда ступил на эту ненадежную и шаткую тропу, она принялась раскачиваться из стороны в сторону.
Аборигены не обращали на подобные мелочи внимания, они спокойно шли на расслабленных и полусогнутых ногах, уверенностью напоминая муравьев, прилипающих к ниточке или травинке. Я тоже попытался превратиться в муравья, но ничего не получилось. Чтобы сохранить равновесие, пришлось расставить руки и балансировать, на манер канатоходцев. Вряд ли это сыграло решающую роль, скорей, помогли натянувшиеся веревки на шее.
«Вся жизнь состоит из парадоксов», — философски подумал я, когда «танцующий мост» закончился. Если бы я сорвался, то был бы повешен сразу на двух петлях! Бр-р-р! Конечно, я не самый лучший, честный, правдивый и безгрешный человек на земле, но двойного повешения, наверное, все же не заслужил…
— Ола-ла! Аку-аку! — Двое практически голых дикарей с перьями в спутанных волосах встретили нас радостными приветственными криками. Хотя я надеялся, что эта радость на меня не распространяется. Ведь они не знают, что я хороший и порядочный человек, а значит, могут радоваться мне исключительно как добыче. Чур меня, чур!
В руках эти двое держали копья, однако ради радостной встречи воткнули их, остриями вверх, в крупный черный песок. Сейчас встречающие восторженно терлись носами с прибывшими соплеменниками, но основной их функцией явно была охрана переправы. Если перерубить две толстые лианы, мост упадет в грязно-коричневую воду. Правда, не составит труда перейти речку вброд или перепрыгивая по торчащим камням… Но они, возможно, этого не понимают. Ничего, теперь у этих детей природы есть человек, который сможет совершенно бескорыстно разъяснить многие тайны мироздания!
На крики часовых откуда-то появились голые дети, потом женщины в набедренных повязках, с отвисшими до пояса пустыми грудями, огромными, вывернутыми ноздрями, через которые можно было рассмотреть, что они ели на завтрак, и вывороченными губами. Они окружили нас, галдя, трогали за руки и плечи моих пленителей, с интересом разглядывали белого человека с веревками на шее. Веревки могли создать неблагоприятное впечатление обо мне.
— Это недоразумение! — пояснил я на плохом португальском. — Я друг…
Галдеж прекратился. Несколько десятков глаз рассматривали пленника.
— Друг, — я ткнул пальцем в грудь.
Аборигены напряженно ожидали. Надо было сказать — чей я друг. Но я не знал, кто передо мной. Поэтому поступил дипломатично:
— Я друг всех!
Обнажая никогда не леченные зубы, аборигены рассмеялись, как будто я сказал что-то очень смешное. Или сморозил очень большую глупость. Бородач смеяться не стал, но пнул меня ногой под зад — небольно, но обидно.
Через несколько минут мы оказались в деревне. На большой, размером с футбольное поле, опушке стояли круглые глинобитные хижины под крышами конической формы из уложенных по спирали травяных матов. Диаметр домов составлял четыре-пять метров, высота стен — около двух, верхушки крыш поднимались еще на метр-полтора.
На поляне дымилось несколько небольших костров. Между ними, выклёвывая что-то из травы, важно расхаживали большие птицы, похожие то ли на бесхвостых павлинов, то ли на индюков с весёлыми хохолками. Валялись в пыли худые тёмные свиньи, вокруг которых резвились серые с бежевыми подпалинами на боках поросята. С крыш домов и веток деревьев на нас лениво смотрели мелкие красномордые обезьяны.
Жизнь в деревне вяло булькала, как начинающая закипать уха в рыбацком котелке. Людей видно не было, только возле ближайшей хижины работали два аборигена. Я присмотрелся: один откалывал от камня острые осколки, а второй сноровисто вставлял их в расщепления ровных палочек с оперением на конце. Они делали стрелы.
Я попал в каменный век!
За 21 день до дня «Ч».
Российская военная база в Анголе. День
К этому все и шло. С самого начала нынешней командировки казалось, что я не только перемещаюсь в пространстве — сквозь тысячи километров на Юго-Запад, но и плыву вспять по реке времени.
Долгий перелет из Москвы в Луанду, и я попал на двадцать лет назад: устаревшие поршневые «Дакоты» вдоль взлетной полосы, свободный, без металлодетекторов, проход к самолетам, автоматы с газировкой, плоские портфели аэропортовских чиновников, «форды» и «лендроверы» семидесятых годов…
Потом воняющая керосином, ревущая и дребезжащая раритетная «Дакота», проваливаясь в каждую воздушную яму, доставила меня в Уамбо, и я очутился в шестидесятых. Сельский аэродром российской глубинки, где роль летного выполняло самое обычное поле, заросшее жесткой выгоревшей травой, с похожим на большой сарай зданием аэропорта.
Спускаясь с борта по шаткой металлической лесенке, я не был уверен, что меня встретят.
— Обстановка там послевоенная, сам понимаешь: много неразберихи, возможны накладки, — пояснил Иван. — Но мы все продумали. Вот, держи!
На случай непредвиденных обстоятельств я был снабжен чудодейственной четвертушкой листа формата «А-4» с малоразборчивыми цифрами и буквами. Длина волны и позывной — «Утес». Я думал, что стоит потереть волшебную бумажку, и тут же материализуется могущественный Утес, который, как сказочный джин, доставит меня куда нужно. Но, увы… Оказывается, возможности каббалистических знаков реализовывались более опосредованно. Следовало найти рацию, сообщить Утесу о своем прибытии и подождать — сутки, двое, самое большее — трое суток, пока пришлют машину. Где искать рацию, где ночевать, что есть — о столь малозначительных деталях мне не сообщили. Такая туманная перспектива мне, честно говоря, не улыбалась.
Но к счастью, среди толпы встречающих — полуголых черных аборигенов в шортах и соломенных шляпах — выделялся белый военный с изможденным лицом, в устаревшей гимнастерке без знаков различия, перетянутый портупеей, с «ТТ» на боку и в сапогах.
— Гражданин Ковалев? — строго спросил он, нацелив указательный палец мне в солнечное сплетение. — Попрошу ваши документы!
На меня повеяло законами военного времени.
Внимательно изучив паспорт и командировочное удостоверение, военный протянул их обратно, приложил руку к фуражке без кокарды и представился: