Маяк в Борсхане
Шрифт:
— Майор Индимов, военная контрразведка. Прошу в машину.
Открытый «Газик» с черным автоматчиком за рулем часа полтора резво прыгал по кочкам и торчащим из твердой земли корням. Дорог здесь не было — только направления. Вокруг простиралась бескрайняя саванна — неухоженная степь, поросшая низкорослым, колючим кустарником и высоченными, под три метра, злаками. Пейзаж напоминал бы колхозные поля бездотационной российской глубинки, если бы не встречающиеся время от времени баобабы, прогуливающиеся вдали жирафы и большое красное солнце, на фоне которого зловеще парили огромные африканские грифы. Майор всю дорогу сидел молча, односложно отвечая на самые безобидные вопросы, и, в конце концов, я перестал их задавать.
Наконец впереди показался забор из шести рядов колючей проволоки и шлагбаум, у которого дремал молодой коренастый анголец в советской форме образца сороковых годов, с ППШ поперек груди и в некотором подобии лаптей вместо сапог. Завидев машину, он встрепенулся и отдал честь. Шлагбаум поднялся, и «Газик» заехал на территорию типичного советского военного городка — в сороковые годы. С соответствующей педантичностью, аскетизмом и дисциплиной. Как я вскоре узнал, все это держалось исключительно на плечах одного человека — командира Учебного центра полковника Колоскова.
Он встретил нас у сборного щитового домика с надписью по-русски и по-португальски: «Штаб». Это был огромный, похожий на медведя мужик, широкоплечий, с лицом кирпичного цвета и тяжёлым взглядом узких, с набрякшими веками глаз… Крупный, в красных прожилках нос, массивный квадратный подбородок. Фуражка без кокарды, выгоревшую гимнастерку перетягивает широкий ремень с медной пряжкой, на боку большая кобура.
— Здорово, наука! — добродушно прогудел он, протягивая широкую, как лопата, ладонь. Левая его рука тоже синхронно дернулась навстречу, будто он хотел пожать мне руку двумя своими, но тут же вернулась в прежнее положение.
— Ну, скажи мне, на фиг тут эти все твои измерения? Специальным транспортником метео-елду привезли, тебя за тридевять верст послали… А если б тебя унитовцы поймали и яйца отрезали? Им там делать не хер, что ли?
— Я тоже так думаю, товарищ полковник… Не хер делать, мудакам…
Под одобрительным взглядом Колоскова я расстегнул дорожную сумку, достал две литровые «Столичные», буханку ржаного «Бородинского» хлеба и полиэтиленовый пакет с тремя жирными копчеными селедками.
— Вот привез сувениры… Да, еще пара луковиц…
— Ну, ты даешь, наука! — на весь городок заревел полковник. — Сейчас я тебя расцелую! Вот уж угодил, так угодил! Хаим! Хаим, давай сюда, сволочь!
Топоча по выметенным утоптанным дорожкам босыми пятками, к командиру подбежал худощавый низкорослый анголец с густой копной вьющихся волос и блестящими глазами. На вид ему было лет семнадцать.
— Слушаюсь и повинуюсь, господин фельдмаршал! — на вполне приличном русском доложился он.
Полковник протянул ему мои сувениры.
— Водку в морозильник, а это на нижнюю полку. И смотри, чтоб ничего не пропало! Ты лично за все отвечаешь!
— Падла буду, господин фельдмаршал! — Паренек исчез, только ветерком подуло.
— Молодец, Хаим! — одобрительно кивнул Колосков. И, повернувшись ко мне, пояснил:
— Я его на рынке отбил: он лепешку украл, так его чуть не затоптали… Серьезная заварушка получилась, пришлось даже в воздух палить…
Он похлопал по деревянной кобуре двадцатизарядного «Стечкина».
— Смышленый малец оказался. Я его при кухне оставил, хотел в Московское общевойсковое училище послать, а теперь видишь, как все оборачивается: и дружба с Анголой умирает, и Союз разваливается…
— А что у него за имя такое странное? Оно ведь явно не ангольское?
Колосков снял фуражку и почесал в затылке.
— Вообще-то его Хамусум зовут… Это я так, шутейно, для краткости. Пойдем, территорию посмотрим…
Территория выглядела бедненько, чтобы не сказать — убого: несколько сборно-щитовых домиков, большие палатки с задранными пологами, утоптанная земля вместо асфальта. Колосков гордо показывал рукой — штаб, плац, учебные классы, казармы, полоса препятствий, стрельбище…
— А вот наш огород! Почва здесь плохая, так мы торф с песком перемешали, и нормально — и картошечка растет, и помидорчики, и огурцы. Правда, вкус не тот, что дома… А вот наш радиоцентр!
Радиоцентр представлял из себя палатку с допотопной зеленой рацией «Эфир» — такими пользовались в войну белорусские партизаны. Сейчас у ключа сидел анголец в наушниках, испуганно вскочивший при нашем появлении:
— Господин фельдмаршал, никаких сообщений нет, падла буду!
— Ладно, продолжай слушать, — благосклонно махнул рукой Колосков, и мы двинулись дальше.
На центральной площади стояла знакомая гипсовая фигура в знакомой позе — с вытянутой вперед рукой, явно указывающей правильный путь угнетенным пролетариям. Но в общем облике вождя мировой революции было что-то непривычное.
Я присмотрелся. Негроидное лицо, короткие, курчавые волосы…
— Кто это?!
Колосков опять махнул рукой.
— Местный лидер. Душ Сантуш.
— А почему…
Он повторил жест.
— Привезли готовый памятник, только голову поменяли. Проще и быстрее.
Я обратил внимание, что в городке чисто, чернокожие солдаты опрятны, они издали переходят на уставной шаг и по всем правилам отдают честь.
— Вижу, у вас дисциплина на уровне, товарищ полковник.
Колосков довольно хмыкнул.
— Это точно. У меня всего два воспитательных упражнения, но очень эффективных.
— Интересно. Это какие?
— Номер один и номер два. Номер один — стоять на плацу с поднятой под прямым углом ногой. А я рядом хожу, с бамбуковой палкой, чтобы не опускал. Пять, десять минут, — больше не выдерживают.