Механизм пространства
Шрифт:
– У меня – есть! – крикнул Огюст.
– Идем! – отозвались с кормы.
С юта уже бежал Эрстед, за ним – князь, нелепо воздев детектор над головой. Оба по пояс тонули во мгле, стекавшей на палубу. Казалось, к Огюсту приближаются безногие призраки.
«Что, если они и впрямь – морок? Если живые – на корме, а эти двое – „сгустки магнетических флюидов“?!»
– Стойте, где стоите, – задыхаясь, предупредил датчанин. – Предмет, который мы ищем, где-то рядом. Мы определим его координаты по методу треугольника. Казимир, умерьте прыть. Подходим одновременно…
На радостях князь затянул каватину из «Севильского цирюльника»:
Ah, bravo Figaro!Bravo, bravissimo;Bravo!Кто-то из итальянцев машинально подхватил: «La-la-la-la!..»
Fortunatissimo, –вел дальше Волмонтович, –
Per verit'e!Bravo!Огюст вздохнул с облегчением: свои, не призраки…
Троица пассажиров едва успела образовать правильный треугольник, как у щупальцев начались дружные конвульсии. Юнга заскулил и попытался выпрыгнуть за борт, но рябой был на страже. Экипаж крестился с завидным единодушием. Туман надвинулся, заливая шхуну скисшим молоком.
В центре треугольника высилась фок-мачта.
– Надеюсь, это не наверху, – буркнул Эрстед.
Щупальцы словно взбесились. Детекторы, ожив, рвались из рук. Туман страдальчески всхлипнул – и мигом позже у мачты возникла изможденная фигура. Рубище, черная шерстяная накидка, колтун рыжих волос, борода – всякий, кто хоть раз видел триптих Босха «Искушение Святого Антония», сразу узнал бы этого человека, обычно изображаемого в окружении сонмища бесов.
Привязан к мачте пеньковой веревкой, призрак жалобно простер руки к матросам, прося у них заступничества. Команда бездумно качнулась вперед.
– Изыди, – не убоявшись, сказал призраку датчанин.
– Кто же ты, обращающийся ко мне с такой речью? – возопил призрак.
– Полковник Андерс Эрстед. Секретарь Общества по распространению естествознания.
– Поэтому и достоин ты большого презрения, – призрак ткнул в собеседника костлявым пальцем. – Ибо черен ты умом и бессилен, как мальчик. У меня уже нет заботы о тебе.
– Зато у меня есть забота о тебе. Изыди прочь, или я прибегну к насилию.
– Здесь я, Антоний, не бегаю от ваших ударов! – призрак оставался тверд, насколько это возможно для привидения. – Если ополчится против меня полк, не убоится сердце мое!
Подтверждая сказанное, в груди его разгорелось янтарное, как глаз кота, сияние – там, где, согласно анатомии, у людей находится сердце.
– Есть!
Эрстед шагнул вперед – и за его спиной раздался грозный ропот.
– Богохульник!
– Не трожь святого!
– Руки коротки…
Будто задавшись целью опровергнуть последнее утверждение, датчанин по локоть засунул руку в грудь привидения. Команда замерла, ожидая, когда гром небесный поразит святотатца. Призрак решил было вцепиться в горло Эрстеда, хозяйничавшего в его грудной клетке, но полковник остался невозмутим.
– Холодно, – сообщил он. – Пальцы сводит. Я так и предполагал. Эй, кто-нибудь, принесите клещи!
– Бей сатану!
Багровый от ярости толстяк замахнулся багром, но князь был начеку. Багор полетел за борт, а толстяк – обратно в толпу, сбив с ног рябого, взявшегося за мушкет. Шарахнул выстрел – мушкет от падения разрядился в туман; следом – второй, и перед опешившими матросами вырос капитан, о котором все успели забыть.
– Назад! Перебью, как собак!
Гарибальди был страшен. Казалось, он способен зубами разорвать команду в клочья. Пользуясь минутой паузы – подарком бешеного капитана, – князь бросился к мачте, оттеснил друга, по плечо влез в призрака; что-то нашарил, ухватил, рванул…
– Глаза у дьявола, как ресницы зари! – блажил Антоний, намекая на облик Волмонтовича. – Из пасти его выходят пламенники! Из ноздрей – дым, как из кипящего котла! Дыхание его раскаляет угли…
Умолкнув на полуслове, «святой» растаял.
Двумя пальцами, большим и указательным, князь сжимал кривой гвоздь длиной в десять дюймов. Как Волмонтович без клещей вырвал эту штуку из мачты, осталось загадкой. Матросы отступили к борту – гвоздь вызывал омерзение в душе каждого.
Преодолевая гадливость, Огюст подошел ближе. Гвоздь был изъязвлен черными извилистыми ходами, словно его источили черви. По квадратной шляпке змеились какие-то символы. Металл напоминал ртуть. Того и гляди, оживет, изогнется гадюкой, вопьется в ладонь ядовитыми клыками…
– Вот оно, «проклятие», – возвестил Эрстед.
– За борт его!
Навязший в зубах рецепт жердяя в данном случае выглядел разумным. Однако полковник колебался. Князь невозмутимо ждал приказа: выбрасывать заразу, или сохранить для опытов?
– Ненавижу таможню!
Заметив обращенные на него взгляды, полные изумления, капитан Гарибальди счел нужным пояснить:
– В гавани, в Париже. Таможенник, гаденыш с желтыми зубами… Помнится, он еще по мачте ладонью хлопнул. Его работа! Больше некому.
– С желтыми зубами? – заинтересовался Эрстед. – Небрит, рыжие бакенбарды? Глаза наглые…
– Да нет. Красавчик, смазливый такой. Только зубы гнусные.
– Понятно…
В этот момент гвоздь вывернулся из пальцев князя. Не глядя, Волмонтович поймал «беглеца»; гвоздь снова удрал, скользнул вниз, коснулся браслета из драгоценного алюминиума… Лицо князя исказилось от боли. Послышалось громкое шипение, словно гвоздь и впрямь обернулся змеей. Он таял, истекая вонючим паром, как если бы окунулся в крепкую кислоту. Торопясь слиться с коконом, объявшим «Клоринду», пар свивался в зыбкие фигуры – унесся прочь, грозя карами небесными, святой Антоний, растворился без остатка крошечный мегалозаур; умчался легион бесенят, сгинула почтенная синьора с кухонным ножом…
– Пся крев! Что это было?!
Никто не ответил князю.
В прорехи расползающегося «кокона» ворвалось солнце.
Сцена восьмая
Холера в могиле
1
Летняя Ницца кишела приезжими. На Лазурном Берегу отдыхала вся Европа, кроме высокомерной Англии. Британские лорды посещали Ниццу зимой – после лондонских туманов лето на Средиземном море казалось им жарче пекла.
Поговаривали о «русском нашествии» – со дня на день. В Санкт-Петербурге интересовались модным курортом, присматриваясь к землям в районе бухты Вильфранш. Русские все делали с размахом – собираясь приехать на отдых, они сперва выкупали земли, затем строили дворцы и церкви, и лишь потом отправлялись в путь, огорчаясь, если местные власти не сразу решались переименовать в их честь улицы и бульвары.