Мне отмщение
Шрифт:
А когда Ваки обернулся, стало видно, что и лицо у него такое же - твердое, как из камня. И глаза - холодные. Ваки тихо сказал:
– Помолчи, брат. Не надо трепать языком на площади.
Ибрахим открыл и закрыл рот, а у Мусы сердце камнем ухнуло в желудок и принялось бурно толкаться с кишками.
Все вернулись в чайхану. Последние посетители успели разойтись, хмуро косясь на широко, вразвалку ступающих айяров. Ушрусанцы сели тесным кружком, сдвинув головы.
– Мы нашли его мертвым в углу двора. Под дровами, - тихо сказал Ваки.
– К-как?..
– Лисица учуяла - залезла во двор и тявкать начала, подкапываться... помоечная тварь, думали, за отбросами копает, а она повизгивает, аж заходится...
– Это что же, кто-то разобрал поленницу, положил Алхана в углу, а потом накидал сверху дров?!..
– То-то и оно, - сжал челюсти Ваки.
– Что во дворе полно народу было...
– А остальные?
– быстро спросил Ибрахим.
– Местные? Продавец фиников и...
– Нашли под крыльцом собственного дома. Запах пошел. Сняли половицы и...
– А... тот, другой?
– Куда пошел, там и отыскали. Куфия поверх всего в отхожем месте плавала...
Все сглотнули и запереглядывались.
– Это что ж, выходит, их за то, что они финики и девок нам продавали?
– Нет, - вдруг хрипло выдавил Муса.
– Это не местные.
– А кто?
– жестко спросил Ваки.
– Мы тут с братьями подумали: надо брать по десять человек, и распинать на столбах - пока не сознаются, кто...
– Это не местные, - четко повторил айяр.
– И вообще не... человек.
– Чего?
– Это мертвая баба, про которую по приезде рассказывали.
– Чего?
– Которая по айванам шлепает и монистом звенит.
– Чего-ооо?.. Баба мертвая? Из ихних страшилок?!
– рявкнул Ваки.
Муса рыкнул и ахнул, все вздрогнули, подняли головы - и увидели, что Ваки крикнул слишком громко. Слонявшиеся вдоль навеса местные, как один, развернули головы и уставились на айяров с перекошенными от ужаса лицами.
– Ты, брат, лучше не кричи так сильно, - тихо сказал Ибрахим.
– Потому как эту бабу мы только что у старой каабы встретили.
Разинув рты, все обернулись к нему.
– Всё как они рассказывают. Про мертвую бабу, которую от мужа в пустыне похитили, наигрались, а потом убили и прикопали неведомо где. Браслеты звенят, и следы остаются. Женские, босой ножки. И только мертвые вдоль дороги стоят, и кругом - тишина...
Все согласно ахнули и зачесали в затылках.
– В-вот ведь как знатно мы за сладким в Таиф съездили...
– пробормотал Ваки и тоже поскреб в голове, сдвигая набок папаху.
Крики айяров затихали далеко внизу - ушрусанцы наверняка уже перебежали мостки над вади и влетели на улицы городка.
Звяк. Легкая ножка шагнула вперед.
Тарег медленно повернул голову.
И негромко сказал:
– Приветствую вас, почтеннейшая. Чем могу быть полезен?..
Призрачная женщина в разорванном на груди платье не ответила. Только пошатнулась, устало прикрывая ладонью лицо. Спутанные, незаплетенные волосы мотались густыми прядями.
Вдруг перед камнем захрустело - причем не щебенкой. А так, словно под тяжелой поступью крошились кости.
Ударил колючий, мощный порыв ветра. Пламя факелов легло набок, зачадило длинными темными языками - и с хлопками погасло.
Темноту входа в пещеру разрезал высокий, непроницаемо черный силуэт. Высокие длинные уши стояли торчком, длинные когтистые руки богиня расслабленно опустила к бедрам. И прищурила большие красные глаза:
– Как ты смел явиться без подарков и жертвы, сумеречный наглец?..
Нерегиль поднялся на ноги и чуть склонил голову:
– Приветствую, госпожа.
Манат оскалила острые, блестящие от слюны клыки:
– Я обглодаю твои кости, маленький сумеречник!..
В ответ Тарег молча поднял руки и раскрыл на шее ворот кафтана:
– Люди сделали со мной вот это, госпожа.
Манат прищурила сочащиеся алым светом глазищи, увидела удавку Клятвы и зарычала.
По хребту продрало таким обжигающим, склеивающим губы холодом, что Тарег пошатнулся. А за спиной прошелестело:
– Ну надо же... Нас почтил своим присутствием Страж Престола...
Нерегиль прикрыл глаза и сглотнул.
Он знал, кто сейчас стоит за спиной. Этот голос принадлежал не призрачной женщине.
Этот голос принадлежал Второй Сестре. Ее называли Уззайян. Всемогущая. И не зря.
Холод запустил пальцы во внутренности и попытался остановить дыхание. Холод был страхом. Бояться нельзя, Тарег. Нельзя, нельзя.
Нерегиль сглотнул еще раз.
И, с усилием разомкнув челюсти, проговорил:
– Так меня назвали люди, госпожа.