Чтение онлайн

— Не грусти, — улыбается художник.

Он думает сказать, что это, собственно, вина самого Теда: если живёшь так здорово, пеняй на себя, если остаёшься последним. Но это не кажется подходящим моментом.

— Не занимайся тем, что я чувствую! — обрывает его Тед.

Это не первый раз, когда он сидит у больничной кровати: художник умирает давно — просто очень медленно. Теперь это происходит безжалостно быстро. Он прекратил принимать лекарства: они больше не помогают. Он решил, что достаточно. Он ни капли не боится — и Теду трудно не злиться на это. «Долгая жизнь», — повторяет художник, но это явно не так. Ведь Тед может прожить до восьмидесяти — целую жизнь лишнюю — без него! Как тут не злиться на себя, когда всё, чего хочется, — кричать: «Ты должен жить. Ради меня».

— На надгробии напиши: «Вход с другой стороны», — шепчет художник, зная, что такие шутки доводят Теда до безумия.

— Помолчи, — бормочет Тед.

— Или: «Здесь лежит человек, который ел овощи и всё равно умер», — предлагает художник.

Он начинает кашлять так, что прибегают медсёстры, думая, что он умирает. Тед устало ворчит:

— Не волнуйтесь, он просто смеётся над собственными шутками. С лёгкими у него всё в порядке, это с мозгом…

Тогда одна из медсестёр тоже смеётся. Она укрывает художника, треплет его по щеке и идёт к двери, но, кажется, меняет решение — потом меняет ещё раз. Осторожно оборачивается и тихо говорит:

— Мой муж любил ваши работы. Однажды мы видели ваши картины в галерее. Я любила то, как он смотрел на них.

— Спасибо, — шепчет художник.

— Это нам следует благодарить вас, — отвечает она.

Она могла бы попросить автограф — это был бы последний автограф художника, она могла бы продать его за большие деньги. Но ей это даже в голову не пришло.

Когда дверь мягко закрывается за ней, художник шепчет Теду:

— Прости, что моя смерть такая скучная. Если бы я мог сделать её чуть эффектнее, цена моих картин выросла бы. Неужели передоз героина — это слишком много просить? Или убийство?

Когда Тед не отвечает — слишком злой, — художник пытается дать ему подушку и намекает, что для второго варианта ещё не поздно. Тед закатывает глаза. Потом кивает на коробку в углу и говорит — таким тоном, словно художник должен устыдиться:

— Ты так и не спросил, сделал ли я то, о чём ты просил. Но ответ — да. Я купил её. Это стоило безумно дорого. Всего, что у тебя было.

Художник благодарно кивает — без тени сожаления.

— Хорошо. Художники должны умирать бедными.

Тед долго смотрит на него строго, потом бормочет:

— Легко говорить. Кремацию оплачивать мне.

Тед так редко шутит, что художник совершенно не ожидает собственного смеха. Когда медсестра прибегает снова, Теду приходится признать: на этот раз смешной был он. Медсестра смотрит подозрительно — как будто не верит. Уходит, оставив дверь чуть приоткрытой.

— Можно мне посмотреть? — шепчет художник, когда они остаются одни.

Тед обречённо кивает, встаёт и осторожно достаёт всемирно известную картину из коробки. На больничной стене висит небольшая рамка со схемой аварийных выходов, — Тед снимает её и вешает вместо неё картину: аварийные выходы отныне излишни. Когда он оборачивается, художник лежит в постели и смотрит на своё полотно — и плачет, плачет, плачет.

Тед нежно берёт его за руку и обещает: «На твоём надгробии я напишу: “Я люблю тебя и верю в тебя”».

— Я тоже тебя люблю и верю в тебя, — улыбается художник, тяжело опуская голову на руку Теда.

Тед смотрит на картину, на себя — на пирсе, рядом с лучшими друзьями в то последнее лето детства. Потом смотрит на подпись в нижнем углу, на черепа, которые художник всегда рисовал рядом со своим именем, и говорит:

— Я видел черепа на стене сегодня. Первый раз за… не знаю… годы?

— Я не знал, как мне их не хватало, — отвечает художник — устало и счастливо, как пятилетний после долгого дня с новым другом.

— Кто была та девушка в переулке? — спрашивает Тед.

Художник возбуждённо улыбается.

— Её зовут Луиза! Её лучшая подруга звалась Рыбкой! Луиза сбежала, числится пропавшей, но завтра ей исполнится восемнадцать — и она просто пропадёт. Она спит в машинах. И она рисует так, что… так, что… ты видел стену, Тед? Она рисовала так, что… так, что крыши слетали с домов.

Уголки рта Теда дрожат, когда он признаётся:

— Я так давно хотел снова увидеть, как ты рисуешь черепа.

Художник спокойно моргает:

— Пасха. Появилась девушка, которую преследовали. Она была добра к бездомному в переулке… и разрисовала церковь. Для веры в Бога нужно меньше, Тед.

— Да, — неохотно соглашается его друг.

— Не плачь обо мне, Тед. Я пережил всё. Это была долгая, долгая жизнь, и в конце её я увидел кое-что невероятно прекрасное.

Тед сникает.

— Картины той девушки?

— Нет. Тебя. Я увидел тебя.

У Теда звенит в ушах, когда он прижимается лбом к краю кровати. Впоследствии это ощущение будет казаться ему длившимся несколько дней — потому что так звучит смерть. Когда-то по мёртвым звонили церковные колокола; теперь — телефоны, и чем больше звонков, тем важнее был человек. Когда умирает всемирно известный художник, телефоны звонят на каждом континенте, о нём говорят в новостях, плачут незнакомые люди. Искусство так велико и непостижимо, что учит нас скорбеть о чужих.

На рассвете следующего дня даже самые суровые критики — даже те, кто никогда не написал о картинах художника доброго слова, — прошепчут «О нет…» в трубку, услышав, что случилось. И Теду придётся простить их: в горе мы вспоминаем, что мы — люди. В жизни мы можем быть врагами, но перед лицом смерти видим истину: мы один вид, у нас есть только друг друг, и куда ты идёшь, туда последую и я.

Телефоны незнакомцев будут звонить по всему миру — но больше всего, наверное, будет звонить собственный телефон художника, бесконечно, в темноте: Тед будет набирать его номер снова и снова. Это и есть самое трудное в смерти: ничего. Мир сжимается без него — потому что вместо него просто пустота. Вибрация его смеха, запах его кожи, его номер телефона. Как человек, значивший для Теда всё, может стать… ничем? Именно непостижимость смерти сводит людей с ума — так, что мы забываем, как дышать и ходить, и целые ночи бродим в тёмных комнатах и звоним, и звоним, пытаясь понять, как может существовать номер телефона, которому больше никто не принадлежит.