Чтение онлайн

Художник в кровати закрывает глаза, и в его голосе так мало силы, что Теду приходится читать по губам: «Напиши на надгробии: "Этот гроб меня полнит?"»

Это была долгая, долгая жизнь — и в самом её конце художнику удаётся заставить кого-то, кого он любит, рассмеяться в полный голос так, что каждая стена поёт. Для веры в Бога нужно меньше.

Если кто-то из медсестёр, спешащих мимо по коридору, и видит, что Тед делает дальше — они достаточно милосердны, чтобы притвориться, что не заметили. Почти сорокалетний мужчина осторожно залезает на кровать. Четыре руки переплетают пальцы; тела так близко, что когда один мужчина засыпает — засыпает он со слезами другого на губах. Вот Тед лежит рядом с любовью всей своей жизни. И любовь всей его жизни не боится, не злится и вообще уже не лежит в больничной кровати. Она лежит на пирсе под солнцем, с морской солью на коже и поцелуями Теда на веках.

Так засыпает всемирно известный художник — и вскоре телефоны звонят повсюду, и о нём говорят в новостях, и на рассвете его смерть принадлежит всем и всему. Но совсем недолго той ночью в той больничной палате она принадлежит только Теду. Тихий выдох сквозь щетину бороды, последний тихий удар сердца — и мир стал меньше.

Самое-самое последнее, что шепчет художник: «Найди Луизу. Отдай ей».

Луиза просыпается в свой день рождения одним из самых странных способов, которыми вообще можно проснуться: она замечает, что её кровать движется. Она растерянно моргает на потолок и стены и вскоре понимает, что существует вполне логичное объяснение: кровать — не кровать, а заднее сиденье автомобиля. На несколько мгновений её охватывает настоящая паника: единственная причина для этого, которую она находит, — что её похитили. Но потом она садится — и похититель, женщина неопределённого возраста, весело подпевающая радио, замечает её в зеркале заднего вида и визжит от ужаса. Только тогда Луиза вспоминает, что уснула в машине прошлым вечером, и что похититель — это, пожалуй, не столько похититель, сколько владелец автомобиля, и что теперь, скорее всего, уже женщина будет думать, что похищают её — а не наоборот.

Женщина давит на тормоз, машина останавливается так резко, что Луиза бьётся носом о переднее сиденье и раздражённо восклицает: «АЛЛО? Можно хотя бы ОСТОРОЖНЕЕ?!»

К сожалению, женщина не слушает — просто визжит. Разве она должна быть такой злой, думает Луиза, если это не её разбудили в полседьмого утра? Кто вообще едет на работу в такую рань?

«АААААААА», — кричит женщина, или что-то в этом роде, — но, честно говоря, трудно сказать точно, потому что Луиза вдруг перестаёт её слушать. Она слушает радио — так напряжённо, что сначала сердце отказывается принимать слова, которые оно слышит.

— Подождите… тихо! — говорит она женщине, ещё не совсем проснувшись, и придвигается ухом к динамику.

Женщина определённо не намерена ждать и уж тем более не в восторге от того, что Луиза велит ей замолчать в собственной машине, — поэтому в конце концов Луиза просто наклоняется вперёд и зажимает ей рот рукой. Примерно так, как сделал бы человек, задумавший, например, похищение.

— …как вы только что слышали, до нас дошло известие о том, что всемирно известный художник К. Жа… — говорит голос на радио.

Потом голос вдруг ломается — будто даже у диктора сегодня подвёл профессиональный монотон. Слышится короткий дрожащий вздох, а затем: «…скончался прошлой ночью. Тридцать девять лет».

Возможно, диктор видел картины художника в галереях. Возможно, в красивых альбомах в больших домах или в дешёвых журналах в маленьких приёмных. Возможно, на открытке — на холодильнике, в детском доме. Они никогда не встречались, но это неважно. Искусство учит нас скорбеть о чужих.

Если вы думаете, что утро и без того выдалось для женщины в машине достаточно непростым, — оно определённо не становится лучше, когда молодой похититель вдруг начинает рыдать на заднем сиденье. Это не вполне нормальное поведение для похитителя — и всё кончается тем, что женщина протягивает девушке носовой платок. Когда Луиза шепчет: «Простите, что уснула в вашей машине», — женщина расплывчато отвечает: «Простите, что… разбудила вас?»

Когда Луиза выходит из машины, женщина спрашивает, не хочет ли девушка, чтобы она «позвонила кому-нибудь». Это мило с её стороны — думать, что у Луизы есть какой-нибудь кто-нибудь.

По автомобильному радио — и по всем новостным выпускам повсюду — серьёзные журналисты говорят о смерти знаменитого человека. Его смерть теперь принадлежит всему миру. Луиза никогда вполне не простит миру этого.

Дальше происходит одновременно глупое и логичное — как, собственно, большая часть жизни. Весь первый день, свой день рождения, Луиза бродит по городу, не зная, куда деть всё своё горе; следующий день она не помнит совсем, а ещё через день ноги, будто сами по себе, начинают идти — не спрашивая у мозга разрешения. Она не знает, где проходят похороны художника и как попрощаться, — поэтому обувь несёт её обратно к единственному месту, где она всё ещё чувствует его присутствие. Скоро богатые жители окрестных кварталов начнут жаловаться какому-нибудь тревожному политику, пока тот не пришлёт группу очень серьёзных профессионалов, которые выкрасят церковную стену в переулке белым, — но сегодня ночью всё ещё здесь: тараканы, рыбки, сердца и черепа. Поэтому Луиза достаёт краску и продолжает там, где они с художником остановились, — рисует всю ночь в слезах, при свете фонарей, теряя счёт времени. Ранним утром встаёт солнце, но она не замечает. Не слышит шагов: тёмная фигура подходит сзади так быстро, что она не успевает обернуться. Поэтому, когда слышится низкий голос, она мгновенно оборачивается — и делает единственное разумное в данных обстоятельствах: швыряет баллончик с краской в лицо с такой силой, как только может.

Так она знакомится с Тедом.

Это, прямо скажем, не лучшее первое впечатление. Баллончик летит по воздуху, пока не встречает сопротивление — и тут раздаётся громкий звук, потому что сопротивлением оказываются очки Теда, а затем его глаз. Звук, который следует за этим, содержит немалое количество сложных слов — из тех, что предпочитают люди, которым слишком хорошо воспитаны для обычной брани.

Луиза, которая услышала шаги за спиной и сразу решила, что кто-то пришёл её убить — единственно разумное предположение, — не вполне уверена: извиниться или бросить ещё что-нибудь. Мужчина перед ней невысокий и худощавый — так же, как и художник, — но опрятно одет в пиджак и брюки без следов сна, лицо гладко выбрито там, где у художника была борода, а глаза — взрослые и серьёзные там, где у художника они переполнялись детским любопытством. Мужчина подбирает очки с земли одной рукой, прикрывает глаз другой и вздыхает:

— Вы… Луиза?

Её взгляд мечется от конца переулка до конца — она проверяет, можно ли при необходимости убежать.

— Вы из полиции? — подозрительно говорит она.

— Если бы я был из полиции, вы бы уже сидели под арестом за нападение, — коротко отвечает он. Его английский безупречен, но с забавным акцентом.

Луиза огрызается:

— Нападение? Это вы подкрались ко мне! Я думала, что вы убийца, и я вообще-то ничего в вас не бросала, просто бросила куда-то… в вашу… общую сторону!

Тед делает очень глубокий вдох.

— Прошу прощения, что моё лицо оказалось на пути вашего снаряда, — говорит он сухо, водружая теперь весьма кривые очки на место.

— Принято! — совершенно серьёзно кивает Луиза.

— Господи, теперь понятно, почему вы ему понравились… — стонет Тед — совсем не похоже на комплимент.

— Кто? — восклицает Луиза.

— Он, — говорит Тед с той серьёзностью, которую взрослые берут, когда весь день стараются не заплакать, — и указывает на черепа на стене.

Луиза растерянно моргает и отчаянно пытается вспомнить, как дышать.

— Вы… вы его знали? К. Жа? Я…

Она не заканчивает — трудно говорить, когда лёгкие и сердце лежат у тебя внутри маленькой кучкой на полу, — потому что Тед уже протягивает открытку, которую она отдала художнику.

— Он просил вернуть её вам. И баллончик с краской, который одолжил. Но баллончик получите, только если пообещаете не бросаться им! — угрюмо говорит Тед.

Луиза берёт открытку дрожащими пальцами; голосовые связки ещё скованы потрясением, поэтому вместо ответа — только кивок. Выражение Теда становится чуть более сочувственным — по крайней мере, у того глаза, который не получил баллончиком, — и он говорит уже несколько мягче: