Чтение онлайн

Тед сглатывает и пытается удержать баланс между сочувствием и раздражением.

— Ладно. Тогда продайте картину и купите дом. Купите десять домов. Вы теперь богаты, обещаю.

Глаза Луизы дико расширяются от ужаса.

— Нет… нет, это не… Почему? Вы были его другом! Возьмите ВЫ!

— Не могу.

— Почему?

— Потому что он дал её вам.

Луиза думает долго — так долго, что Тед на мгновение представляет, как может просто взять чемодан и уйти, и больше никогда её не видеть. Но, разумеется, он может забыть об этом. Вдруг она торжествующе кричит — как если бы была гением:

— Придумала! Вы можете КУПИТЬ её у меня!

Тед невольно улыбается этому.

— Я не могу себе этого позволить, дорогая моя.

— Разве вы не богаты? — восклицает она, окидывая взглядом его одежду — как будто чистые брюки автоматически означают финансовую независимость.

— Я школьный учитель, — сообщает Тед.

Для Луизы это мало что значит — она не очень понимает, сколько зарабатывают школьные учителя, — поэтому бормочет:

— Я не могу… не давайте мне это… это слишком много, я просто чёртов ребёнок, у меня нет даже чёртового места для жизни, я сбежала из приюта, сплю в машинах, я не могу…

Коробка, кажется, весит тысячу тонн у неё в руках — хотя Тед знает, что она почти невесомая. Поэтому он, наверное, хорошо представляет себе чувства, от которых у неё подгибаются колени. Ничто не весит больше, чем чужая вера в тебя. Он мог бы сказать это — чтобы утешить её, — но, к сожалению, его собственный мозг слишком переполнен сожалением и потерей. Поэтому вместо этого его ревность пробивается наружу, и он резко говорит:

— Понимаю, что это ощущается как огромная ответственность. Но он выбрал вас. Он выбрал… именно вас. Продайте картину, чтобы больше не спать в машинах.

— Продать кому? Все решат, что я её украла! — отчаянно восклицает она, и только тут Тед понимает, что она права.

Он неуверенно сглатывает и поправляет кривые очки.

— Ладно. Тогда… продайте там, тем же людям, у кого я купил, — говорит он, кивая на церковь с уверенностью, которой вдруг совсем не чувствует.

Он слегка раздражён: художник совсем не подумал об этом. Художник всегда рассчитывал на то, что думать будет Тед.

— Закрыто! Пасха! Всё закрыто! — возражает Луиза тоном, намекающим, что Тед, возможно, несколько туповат.

— Значит, будете богаты после Пасхи! — отвечает он тоном, намекающим, что начинает и сам так себя чувствовать.

— А до тех пор?

— Что вы имеете в виду?

Всё тело Луизы дрожит от рыданий.

— Я бездомная — и вы только что дали мне чёртову картину, стоящую чёртово СОСТОЯНИЕ! В этом городе? Я не переживу до Пасхи с этим!

Тед на мгновение колеблется.

— Что заставляет вас так думать?

— Опыт!

Он должен признать: хорошего ответа на это у него нет.

— Может, позвоните кому-нибудь, кто сможет помочь? Вашей маме?

— Она умерла, — говорит Луиза, скорее как факт, чем с грустью.

Тед задумчиво ерошит волосы — они уже не такие аккуратные, как прежде.

— Прошу прощения, я прочёл открытку и подумал…

— Вы читали мою открытку? Нельзя читать ЧУЖУЮ ПОЧТУ! — мгновенно отрезает Луиза.

Тед смотрит на неё изумлённо.

— Это была не… почта. Это была открытка. Это как… случайно прочитать лозунг на чужой футболке.

Она закатывает глаза — что Тед находит крайне незрелым.

— Почему ВАМИ не позвонить кому-нибудь тогда? Кому-то, кто возьмёт картину! — предлагает она.

— Я здесь никого не знаю. Я не отсюда, — признаётся Тед.

Он думает о художнике, о лекарствах, которые тот в конце решил бросить, — о поездке сюда, которую Тед так и не смог его отговорить совершить, несмотря на болезнь. Потом шепчет:

— Он тоже жил не здесь. Мы приехали только потому, что здесь продавалась картина. Он хотел выкупить её незаметно: боялся, что кто-то узнает, что он в самом деле умирает, — тогда цена картины выросла бы, и он не смог бы позволить её себе. Поэтому он послал меня на аукцион, а мы ни с кем не говорили. Сейчас я понимаю, что это было глупо. У меня нет ни одной бумаги, которая доказывала бы, что он хотел отдать её вам. Мне жаль… правда. Но мне надо… уходить.

Он снова отворачивается — придавленный грузом взрослых демонов, ноги скребут по земле. Горе — эгоистичная бактерия: требует всего нашего внимания. Тед не хочет быть грубым с девушкой — он просто хочет побыть один. Ему нужна тишина, чтобы снова услышать голос художника в голове. Почувствовать его дыхание на своей коже. Когда теряешь любовь всей жизни, не желаешь счастья — потому что не можешь представить, что снова когда-нибудь будешь счастлив. Желаешь только покоя, тишины, долгой ночи сна. Мечтаешь лишь о том, чтобы простить время — за то, что делает нас старыми. За то, что не позволяет нам оставаться на пирсе с лучшими друзьями. За то, что позволяет летам кончаться.

— Куда вы идёте? — кричит ему вслед Луиза.

— Домой.

— Домой? Туда, что он рисовал? Вы оттуда? — спрашивает она, снова беря картину, так что рама скребёт по коробке.

— Да, — отвечает он, даже не оборачиваясь: каждый сантиметр того пирса он знает наизусть.

— Вы собираетесь развеять его прах там?

— Да.

— Это далеко?

Тед останавливается и дышит через нос — так тяжело и так раздражённо, что Луиза искренне поражена: как при таком выдохе не выходит сопля? Должны быть невероятные пазухи для такого старого человека.

Тед, почти сорок лет, вздыхает:

— Да. Несколько дней на поезде.

— Почему не полетите?

— Я люблю поезда, — говорит он тоном, который совсем не звучит как признание любви к поездам.

— Значит, вы боитесь летать? — догадывается она.

Тед выдыхает так, что брюки колышутся.

— Все должны бояться летать! Вы летали на самолёте?

— Нет. Я даже на поезде не ездила, — спокойно отвечает она.

Ей немного стыдно, когда она видит, как ему стыдно от этих слов, — вовсе не это она хотела. Но поездки на поезде предполагают, что тебе есть куда ехать или есть к кому, — а такой жизни у неё не было.