Молодость
Шрифт:
Камардин, не ответив, ушел. Но Врублевский еще долго грозил пустить пулю в затылок поручику… Когда и он отправился в подразделение, прапорщик с рубцом на щеке угрюмо сказал:
— Этот Камардин — настоящий храбрец. Он и с германского фронта Георгия принес, и тут ему все по плечу: секрет, разведка, штыковой бой! А воробья, доложу вам, он запросто мог кольнуть…
— Какого воробья?
— Да поляка-то! Врубель, я вам доложу, просто воробей в переводе на русский язык. К тому же от него сильно припахивает авантюризмом.
Офицеры начали собираться, и молчавший до сих пор горбоносый поручик сообщил новость о перебежчике унтер-офицере. Голоса зазвучали громко, возмущенно:
— Куда же он мог сбежать, поручик? Неужели к большевикам?
— Разумеется! Пленных надо расстреливать на месте! Так мы и делали во время ледяного похода!
— Думаете, он был крупной агентурной птицей?
— Видно по почерку! Сразу поступил добровольно в наши войска, втерся в доверие к офицерам, рассказывал басни о зверствах комиссаров. Вчера с вечера его пулемет назначили в заставу — он и умчался со всем хозяйством.
— Как? И пулемет увез?
— Не только пулемет, но и восемь карабинов, что лежали на двуколке, и запасное обмундирование… и мои часы! Выпросил на дежурство, мерзавец! У меня, знаете, часто брали — удобные, со светящимся циферблатом…
Николка вдруг понял, о ком шла речь. Он был восхищен дерзким поступком Севастьяна. Но ведь здесь, наверное, приметили их близость. А могли вспомнить и легенду, которую плел им новоявленный унтер на станции Кшень.
«Бежать! Нынче обязательно убегу!» — твердо решил Николка.
Он мысленно возвращался к последней встрече с Севастьяном, удивляясь осторожным словам и смелым действиям земляка.
Весь день обдумывал Николка план предстоящего побега. Дождавшись темноты, он отвязал лошадь, сел верхом и переплыл глубокую Низовку. Обогнул ярмарочное поле с белевшим зданием тюрьмы, свистнул кнутом. Досадуя на гулкий топот кобылы, зарысил к ближайшему лесу.
Из-за леса поднималась красная луна, освещая черную дорогу, белое жнивье, шуршащие подсыхающей листвой кусты и деревья. Николка снова стегнул кобылу, чтобы скорее пересечь поле. Ведь при такой луне всадник виден далеко! А кто их знает, марковцев, где они устроили свои заставы?
Подъезжая к лесной опушке, Николка уловил краем уха приглушенную человеческую речь, и тотчас из кустов выскочили двое:
— Стой! Слезай! Руки вверх!
Не успел мальчуган опомниться, как один из атакующих, схватив лошадь за узду, повис у нее на морде, а другой приставил к груди Николки винтовочное дуло.
Глава тринадцатая
«Пропал!» — в отчаянии подумал Николка.
Ему представилось, что эти двое следили за ним от самой беломестной и вот настигли, словно борзые… Не жди теперь пощады!
Правда, в поведении их чувствовалась некоторая связанность: они не орали, не стреляли и с непонятной тревогой оглядывались по сторонам.
— Слезай, тебе, говорят! — почти шепотом повторил тот, который держал лошадь. — А если пикнешь… убыо!
— Бачурин… — вырвалось у Николки.
— Что? Откуда ты… Постой! — и, не выпуская из рук узды, Бачурин приблизился. — Ого… Касьянов, узнаешь? Доброволец!
— Все они тут добровольцы, — злобно проворчал старик. — Стаскивай на землю, чего канителишься!
Николка спрыгнул с лошади, путаясь в длинной заморской шинели. Испуг сменился радостью встречи, о которой он и не помышлял. Но тут паренек заглянул в грязные, изможденные опасным скитанием лица недавних своих товарищей и вдруг понял, что в нем подозревают предателя.
Стараясь рассеять их враждебную настороженность, Николка поспешил рассказать всю правду. Сообщил о побеге Севастьяна и подаренной шинели.
— И ты, оголец, вздумал верхом через фронт промчаться? — сверкнул белозубой улыбкой Бачурин.
— А то нет? Севастьян махнул на пулеметной двуколке!
— Да ведь он, говоришь, в заставе был? Значит, на передовой линии! Соображаешь? Там фронт, можно сказать, позади. А мы вот не то что верхом, даже ползком не можем лазейку отыскать.
Николка бросил лошадь, и они пошли вместе на север, в сторону Жердевки. Местность была знакомая: мальчуган не раз видел эти рощицы, овражки и перелески с большака.
Касьянов сердито молчал, вздыхая и поглядывая налево, где полыхали молнии орудийных выстрелов и с запозданием доносился тяжелый гул. Там, в селе Дроскове, осталась его семья… Должно быть, жена не спит, запрятала детей в погреб — от пуль и снарядов. Эх, окаянная сила пришла в родные края! Не дала мужику спокойно пахать землю! Как он радовался год тому назад полученному наделу, с какой благодарностью принял, этот драгоценный подарок революции!
— Нас погнали было на шахты, — тихонько рассказывал Бачурин, шагая рядом с Николкой, — да по пути больше половины разбежалось. До смерти хочется вернуться к нашим! Только не каждому, пожалуй, выпадет-удача. Мы вот с Касьяновым нынче на зорьке чуть не получили свои золотники…
— Нарвались?
— Прямо на контрразведку! Недалеко отсюда это случилось, возле мельницы. Скрутили нас, голубчиков, а разговор у них короткий: вывели еще одного истерзанного пленника, дали на три души двух конвоиров и — к обрыву…
Бачурин поеживался от внутреннего холода, снова переживая страшные минуты, когда шел с товарищами в предутреннюю темь и где-то под кручей копошилась и ворчала, точно живая, невидимая река.
— Третий-то с нами оказался железнодорожник, по фамилии Красов. Белые назначили его машинистом на бронепоезд, а он взорвал паровозный котел и при аресте убил офицера…
— Должно, из Пушкарской слободы, — заволновался Николка.
— А ты откуда прознал?
— В прошлом году Красов строил укрепления от кулаков перед гарнизонным складом…