Чтение онлайн

Боуллт выпустил борт шинели. Как бы подводя черту, быстро проговорил:

— Надо спешить! Надо смелее действовать у них за спиной! Троцкий вышел из игры… Я свяжу вас с другими лицами.

— Мистер Боуллт, — сказал Лауриц, прижатый в угол, — мне опасно продолжать здесь работу…

— Опасно! А разве найдется в вашем амплуа неопасное дело, барон?

И янки оскалил свои длинные зубы.

Шаг за шагом отходили советские войска по черным осенним склонам, по лесам и долинам рек Средне-Русской возвышенности. Горели деревни и города, через которые пробивался враг. Пали Фатеж и Малоархангельск, и в начале октября сражение завязалось на подступах к Орлу.

Опасения Семенихина, высказанные Степану в момент прорыва фронта о неспособности командования закрыть брешь, подтвердились. Выравнивание линий отдельными полками и дивизиями скоро превратилось в повальное отступление целых армий.

Фронт выгнулся огромной пятисоткилометровой дугой от Конотопа до Боброва. Деникин сосредоточил на нем превосходящие силы: сто двадцать тысяч штыков и сабель, шестьсот орудий, две тысячи четыреста пулеметов, броневые и летные части раздвигали границы генеральской диктатуры.

Но лучшие соединения белых — добровольцы Май-Маевского — были под Орлом. Именно здесь, на кратчайшем расстоянии к столице, пришелся форсируемый южными стратегами прорыв. Теперь сюда устремился весь «цветной» корпус Кутепова, прокладывая огнем и кровью путь на Москву.

Буржуазная пресса надрывалась победными сенсациями. Телеграфные агентства пяти континентов пели заупокойную большевикам.

И даже среди красных, особенно в штабах и тыловых управлениях, все чаще высказывалось сомнение, что можно противостоять сокрушительному натиску врага.

Полк Семенихина, измученный тяжелыми боями, занял позицию на правом берегу Оки. Позади темнели деревянные домики, сады и хозяйственные постройки орловского, предместья. А дальше из пасмурной синевы, где сливались полноводная Ока и тихий Орлик, глядел золотыми куполами церквей старый город—последняя твердыня фронта.

С железной дороги погромыхивали орудия «Стеньки Разина», и Жердев вспоминал Октябрева. Они давно не виделись, хотя и выручали друг друга в минуту смертельной опасности.

— Кому же взбрело в голову рыть окопы флангом к противнику? — говорил Семенихин, кидая сердитый взгляд через реку. — Степан Тимофеевич, обрати внимание!

Степан поднял бинокль. Окопы испещрили береговые скаты. Огибая плодово-ягодное хозяйство «Ботаника», они уходили через Кромское шоссе на север. Работы здесь были проделаны без учета местности и предстоящих задач.

— Одна из «неприступных» линий укрепленного района, — нахмурившись, отозвался Степан.

— Да, приступиться к ней совсем невозможно. Попробуй-ка занять наполненные жижей колодцы! Клянусь, без участия военспеца тут не обошлось.

После измены Халепского и пережитого страха за судьбу комиссара, приговоренного Троцким к расстрелу, у Семенихина создалось предубеждение против военных специалистов. Он стал придирчив и резок с людьми, опасаясь подлого удара в спину. Весь мужественный пыл его сердца, все внимание было сосредоточено на этом раскисшем черноземе, с которого нельзя отступать.

«Отступать? — будто перекликаясь мысленно с другом-командиром, думал Степан. — Нет, нельзя! Орел — ворота Москвы!»

Обветренные губы Степана разучились улыбаться. Республика теперь представлялась ему маленьким островком в бушующем океане контрреволюции. Белые взяли Крым, Украину, Донбасс, Кубань, Северный Кавказ и Черноземье. Панская Польша захватила районы Правобережья Днепра. Английские империалисты оккупировали Среднюю Азию, Закавказье, Мурманск и Архангельск. Турки вошли в Батум. Американские и японские колонизаторы хозяйничали на Дальнем Востоке. Оживился Колчак—душитель Сибири, перейдя в наступление. Разношерстные банды Юденича, недавно выброшенные за Ямбург, опять рвались в Петроград. Республика пылала со всех сторон. Верные сыны ее, истекая кровью, бились на севере и юге, западе и востоке. Но именно здесь, под Орлом, решалась участь вековечной мечты угнетенных народов — участь революции.

Командир и комиссар полка лежали в свежих воронках от снарядов, за первой цепью. Им хорошо были видны шагавшие по молодым всходам озимой ржи развернутые батальоны корниловцев. Добровольцы явно бравировали: курили под огнем, пели песни. Слова куплетов, на мотив гвардейского марша, отчетливо слышались в окопах семенихинцев. Сначала в цепи заливались, точно петухи, отдельные голоса:

Остальные подхватывали:

Семенихин приподнялся и крикнул пулеметчику:

— Шуряков, старые знакомые!

Шуряков и сам видел, что вместо марковцев перед фронтом полка снова оказались корниловцы, с которыми пришлось драться весной на Украине. Он ответил не спеша:

— Так точно, товарищ командир! Отпетая, можно сказать, сволота!

— Чего же ты молчишь?

— Хочу разом со всеми барчуками поздороваться… Ведь от Харькова не встречались.

Выждав, пока белые показались на ближайшем пригорке, Шуряков хлестнул под ним меткой очередью. Наступило замешательство: одни падали, другие размахивали винтовками, топтались на месте… И вдруг метнулись назад, в овраг.

— Узнали! — оглянулся Шуряков, вытирая ладонью мокрое лицо.

На железной дороге показались деникинские бронепоезда: «Гром победы», «Офицер», «Три святителя», «Генерал Корнилов», «Истребитель», «Иван Калита». Ахнула земля, заплясали по ней черные смерчи.

Степан, пробираясь вдоль передовой цепи, говорил красноармейцам о коммунистах, присланных партией на фронт для организации победы, о стойкости и героизме советских воинов.

— Антанта снабдила царских генералов танками и орудиями, прислала самолеты, — слышали бойцы твердый голос комиссара. — Посмотрите на эту горластую пехоту, в чужой одежде и с чужим оружием, болотной ржавчиной покрывшую наши поля! Что в ней осталось от русской армии? Ничего! То — наемники Антанты, которая забыла, что в родном доме стены помогают! Не раз бил русский народ интервентов! А сейчас, когда во главе социалистического государства стоит партия большевиков, мы навсегда отучим врагов покушаться на нашу святую Родину, свободную и независимую! Товарищи! Наступил решительный час сражения!