Чтение онлайн

Я вспомнил в этот момент своего папу, он тоже был заместителем, но не мечтал стать директором, потому что знал: так не будет никогда. Он умер, не дождавшись перемен, и кто знает, что он сказал бы мне сегодня про новую жизнь…

Начали объявлять рейсы: погода наладилась.

Первым улетал Саша.

Потом улетел Вадик, он исчез в толпе своих музыкантов, ушел твердой походкой, не оборачиваясь на свое прошлое — так же, как 30 лет назад в аэропорту Минска. В руке его блестел диск с рекламным фильмом про пансионат «Елочка».

Незаметно исчез Миша, он шел с отрешенным лицом неземного человека, решившего спасти мир своей музыкой.

Валерий последним покидал ковчег, который собрал бывших пионеров лагеря «Орленок» и будущих обитателей пансионата «Елочка».

Все сложилось, круг замкнулся, их родителям было некогда быть с ними в детстве.

Работа без выходных и разрушенный быт вынуждали их отдавать детей на все лето.

Их детям тоже скоро никто не будет нужен, вот тогда они приедут на край света; может быть, вместе купят билет и для Леоновой — если она доживет до этого времени.

Новости зоофилии. Удивительное рядом

Обыватель Зверев после неудачи с крокодиловой фермой завел страусиную. Жена Зверева всегда звала его скотиной, и не без основания.

Еще до замужества он часто смотрел итальянский фильм «Хлеб и шоколад», где бедные итальянцы любили кур; чиновники Госкино не прорюхали зоофилический компонент, а Зверев все понял правильно: до жены любил одну курицу из областного центра и сам был петухом в своем курятнике.

С возрастом захотелось кого-то покрупнее, и он завел страусов нанду; когда их завезли, он долго стоял у загона и пронзительно вглядывался в тонкий профиль страусихи Джульетты, попивая самогон.

Потом выпивать принудительно стала Джульетта, и Роман, так звали Зверева, решил: пора.

За две недели пьянки Джульетта полностью потеряла лицо и готова была дать просто за стакан; оказывается, у страусов нанду нет фермента, расщепляющего алкоголь, и она забухала по-взрослому.

После бани, в пятницу, Зверев сначала набухал жену, исполнил с ней тестдрайв, жена удивилась: он давно уже не покрывал ее — и заснула, поверив, что грядут перемены.

Жена заснула, а Зверев нет; он, как Лаврентий Берия, метнулся к загону, Джульетта била трехпалыми ногами и ждала бухла, утолив жажду, она была готова на все.

Самец ее отсутствовал: у него, как правило, от трех до восьми самок, и он проебал шестую жену, так бывает, когда берешь груз не по себе.

Джульетта уже рыла мордой траву, и Зверев поимел ее орально, но для безопасности вставил ей в пасть свой протез.

В момент апогея Джульетта сломала преграду и лишила Зверева достоинства, он закричал раненой птицей; «Скорая» в их село ехать отказалась, оскорбленная произошедшим, Зверев погиб от потери крови, как герой.

Жена на похороны не пошла, на погост его снесли мужики из дачного кооператива.

На девятый день самец страуса вырвался из загона и принес яйцо из новой кладки на могильный холм.

Каким будет плод нетрадиционной связи, мы не знаем.

Мой плот

Армия не дала мне практически ничего, но, слава богу, ничего не забрала.

Я не приобрел там друзей; тех же, кого я считал врагами из-за неудобств, которые они мне доставляли, уже не разглядеть сквозь толщу лет, но кое-что я в армии приобрел — умение жить в нечеловеческих условиях.

Человек может не есть десятки дней, но спать он должен, через трое суток без сна он сходит с ума, если только он не на кокаине.

Так вот, я не спал в армии целый месяц; я был в наряде, стоял на тумбочке, это небольшой подиум в казарме, где стоит дневальный; рядом стоит телефон, и дневальный, если он молодой, стоит днем и ночью, почти не спит, иногда днем ему дают еще задания — почистить туалет, ну и другие грязные работы, вот в такие минуты дневальный должен найти укромное место и заснуть хотя бы на десять минут.

Место должно быть укромным, но только в расположении роты: если позовут, а ты не откликнешься сразу, то тебя ждет суровый приговор старших товарищей, ночью будет трибунал и нарушитель будет наказан, как изменник роты, и грудью встретит удары своих товарищей.

Но я нашел такое укромное место в расположении; инстинкт самосохранения привел меня на помойку, там за откинутой крышкой был оазис, из-за крышки там образовалась площадка, покрытая жирной травой, удобрения из отходов жизнедеятельности нашего батальона кормили этот оазис.

Там было тихо и грязно, летали жирные мухи. Их запах отбивал охоту дышать даже у тех, кто от природы не имел обоняния.

Я забирался под крышку помойки, на эту вонючую лужайку, и засыпал, как у мамы на руках.

Сколько длился этот сладкий сон, я не помню, но зычный голос сержанта Антоняна ревел для меня трубами Армагеддона, я вспархивал со своей лужайки совершенно бодрым и представал перед Антоняном — дурно пахнущий, но совершенно отдохнувший.

Он морщился, посылал меня на своем языке к моей матери, я не спорил; он говорил: исчезни, и я уходил на арык стирать свое исподнее и опять спал — сидя, с руками, опущенными в воду.

В такой позе много не наспишь, пару раз я падал в арык, но потом научился, я сплел себе стульчик из лозы и опирался на него, и больше в арык не падал.

Потом я возвращался в мокром х/б, воцарялся на тумбочке и продолжал службу; наступала ночь, меня никто не собирался сменять, и я стоял, стоял и спал стоя, качаясь, как метроном, скажу прямо, мне было плохо, но вешаться я не собирался.

Самое тяжелое время наступало с трех до четырех утра, тяжелый и теплый дух казармы морил меня наповал, я залезал под ближнюю кровать и проваливался в сон, понимая, что если кто-то проснется, то мне пиздец, но организм, просчитав варианты, давал команду «спать», и я послушно засыпал под кроватью старшего сержанта Антоняна; от веса его жирного тела сетка лежала почти на полу, но я находил место в этой щели, там мне было хорошо.