Чтение онлайн

Ухудшение отношений с Югославией началось весной 1948 года. Сталина раздражала независимая позиция Тито. С августа 1949 года, когда Москва в одностороннем порядке денонсировала договор о дружбе и взаимной помощи 1945 года, Югославия стала рассматриваться как «враг», а маршал Тито как «гитлеровско-троцкистский агент». Хрущев свидетельствует, что Сталин готовил чуть ли не нападение на Югославию.

Хрущев в своих мемуарах достаточно убедительно показывает, почему именно он проявил интерес к улучшению отношений с Югославией. Когда обострились отношения между двумя странами, Хрущев находился на Украине и был свободен от всей этой югославской «скверны», в отличие от остальных руководителей, которые, по словам Никиты Сергеевича, «были приучены Сталиным мыслить с позиций великодержавного шовинизма и подходили с этой меркой ко всем коммунистическим партиям». Когда Хрущев поднял этот вопрос, то встретил поддержку лишь со стороны Микояна. Остальные же считали: как это мы, великая страна, пойдем на поклон к какой-то Югославии! И все же пришлось это сделать.

Разрыв со сталинским наследством в «югославском вопросе» был резким и внезапным. Еще в конце 1953 года среди официальных обвинений, выдвинутых против Лаврентия Берии, фигурировала попытка «войти в контакт с кликой Тито». А уже летом 1954 года, вопреки сопротивлению Молотова, Хрущев начинает сближение с Югославией.

Хрущев уже встречался с Тито. Произошло это в Киеве в марте 1945 года, когда Тито и Джилас были там проездом. Хрущев произвел на югославских вождей хорошее впечатление своей открытостью и тем, что он интересовался жизнью простых людей. Похоже, именно тогда Хрущев проникся к ним симпатией. И вот 26 мая 1955 года Хрущев вместе с Булганиным, Микояном и Шепиловым отправился в Белград, где при встрече с Тито выразил сожаление по поводу существующих разногласий между СССР и Югославией. На аэродроме в Белграде Хрущев заявил: «Мы глубоко убеждены, что период, когда наши отношения были омрачены, остался позади».

Однако переговоры шли трудно. Хрущев и его соратники не хотели говорить об ответственности Сталина за кризис в советско-югославских отношениях, возлагая вину прежде всего на Берию. Югославы были настроены резко критично в отношении Сталина. Они иронично улыбались, когда Хрущев говорил о «подлеце Берии» и хвалил Сталина. Переговоры продолжались почти неделю. И хотя британский писатель и журналист Ричард Уэст свидетельствует, что в ходе этого визита Хрущев редко бывал трезвым, все же советскому лидеру удалось добиться примирения. Сталинское наследие было преодолено.

Тогдашний посол Великобритании в Югославии Ф. Робертс так описывал свои впечатления об этих днях:

«На прием вместе с Хрущевым и Булганиным пришла большая группа советских дипломатов. Они были ужасно одеты — в каких-то широких болтающихся брюках. Югославы, которые были очень элегантны, с ужасом смотрели на братьев-славян, все еще питавших надежду поставить их страну под каблук. Но Тито был твердый орешек».

А о самом Хрущеве он отзывается так:

«Было приятно видеть Хрущева после Сталина. Но мы быстро поняли его непредсказуемый характер. Он не был легким партнером. В отличие от Сталина, он постоянно демонстрировал, что Советский Союз с каждым днем становится все сильнее, и требовал, чтобы СССР играл роль сверхдержавы, особенно по отношению к развивающимся странам».

В июне 1955 года в Женеве состоялась встреча четырех держав на высшем уровне — первая после Потсдамской конференции 1945 года. В советскую делегацию входили Хрущев, Булганин, Молотов и Жуков. Для Хрущева это были первые переговоры на столь высоком уровне. Но держался он уверенно, хотя и постоянно был настороже: как бы империалисты не сотворили какую-нибудь пакость.

— Господа! — начал президент Д. Эйзенхауэр. — Все эти дни мы только и говорили о создании надежных механизмов поддержания стабильности и сохранения мира. Не ошибусь, если замечу, что ключевым словом нашей встречи и основной проблемой, которую мы решаем, стало взаимное доверие. Думаю, со мной согласятся все присутствующие. Не так ли, господин Хрущев?

— Для этого мы и приехали, — отозвался Хрущев. — На недоверии далеко не уедешь.

В ходе переговоров был обсужден довольно широкий круг вопросов, однако в целом встреча была признана неудачной. Не удалось подписать ни одного конкретного соглашения. Позднее Хрущев заметит, что советская делегация вернулась из Женевы, не добившись желаемых результатов. Однако удалось нарушить изоляцию — и это уже был результат.

А в мае 1955 года, незадолго до Женевской встречи, удалось решить проблему Австрии. Несмотря на сопротивление ортодокса Молотова, Хрущев настоял на компромиссе: из Австрии выводятся иностранные войска, 6 том числе и советские части, а страна объявляется независимым нейтральным государством. Этот договор стал важным рубежом в смягчении напряженности. Недаром Хрущев высоко оценивал решение проблемы Австрии:

«Австрия оказалась для меня и всех нас пробным шагом, демонстрацией того, что мы можем вести сложные переговоры и провести их хорошо. Мы отстояли интересы социалистических стран, вынудили капиталистические страны, которые проводили агрессивную политику, согласиться с нашей позицией, подписать мирный договор с Австрией, вывести оттуда свои войска. В результате она стала нейтральным государством и официально провозгласила нейтралитет… Я и мои коллеги внутренне праздновали победу. Выезд Дуньки в Европу оказался успешным, с демонстрацией того, что мы ориентируемся в международных делах, ц без сталинских указаний. Если образно говорить, то мы в своей международной политике сменили детские трусишки на брюки взрослых людей… Мы ощутили свою силу».

В апреле 1956 года, уже после XX съезда, Хрущев вместе с Булганиным совершил свой первый официальный визит в одну из ведущих стран Запада — Великобританию. Приглашение советские вожди получили от премьер-министра А. Идена еще в Женеве. К тому времени сведения о секретном докладе Хрущева на XX съезде просочились на Запад, и советский лидер вызывал всеобщий интерес. Итальянский журналист Д. Бертоли так писал о Хрущеве:

«Он был с Булганиным… Низенькие, толстые, одетые причудливым образом, в широченных брюках и пиджаках, которые казались деформированными, они ходили всегда вместе, внимательно следя за тем, чтобы не обогнать друг друга. На вокзале Виктории премьер-министр Иден приветствовал их с высоты своей спеси в метр восемьдесят пять. В Оксфорде оба были с радостью приняты студентами, хором кричавшими «Пуур олд Джо» («Бедный старый Сосо»), намекая на антисталинскую кампанию, которая только началась. Оба русских приветливо улыбались и делали знаки приветствия студентам, которые выглядели восторженно… Улыбки исчезли с их лиц, когда им было сообщено о содержании стольких криков и аплодисментов. В одном из великолепных зданий университета посетители обнаружили, что бюсты старинных ректоров и знаменитых ученых университета загримированы так, что походили на тирана, исчезнувшего три года назад, нахмуренного, в усищах и с наградами на груди».

Когда Хрущева спрашивали, выступал ли он на съезде с секретным докладом, тот уклонялся от ответа. На обеде в резиденции премьера на Даунинг-стрит Хрущев встретился с Уинстоном Черчиллем, уже отошедшим от дел. Старому политику было любопытно, кто же сменил Сталина на посту лидера Советского Союза. Хрущев был, как всегда, разговорчив, Черчилль же предпочитал слушать. Зашел разговор и о преступлениях Сталина. По мнению Хрущева, процесс развенчания культа личности Сталина — дело сложное и чрезвычайно болезненное. Тут спешить нельзя, надо действовать постепенно, поэтапно. Черчилль с сомнением покачал головой:

— Господин Хрущев, именно в силу той болезненности, о которой вы говорите, мне кажется, вопрос надо решать одним ударом и до конца. Затяжки могут привести к серьезным последствиям. Это как преодоление пропасти. Ее можно перепрыгнуть, если достанет сил, но никому не удавалось сделать это в два приема.

Вряд ли подобное мнение Черчилля тогда понравилось Хрущеву, однако, как известно, он не раз потом использовал в своих многочисленных речах эту метафору: «Нельзя перепрыгнуть пропасть в два приема!» А. Авторханов так характеризовал Хрущева 50-х годов: «Хрущев — психологически чрезвычайно сложный тип при кажущейся внешней простоте. Нужна была смерть Сталина, чтобы он развернулся во всем своем противоречивом многообразии. Его потенциальные возможности, сдерживавшиеся железными тисками сталинизма и своенравной волей диктатора, сказываются только теперь. Хрущев — единственный человек даже в «коллективном руководстве», который приобрел внутреннюю свободу мысли и действия. При этом он нанес чувствительный удар золотому правилу сталинской дипломатии — «не говори, что думаешь, и не думай, что говоришь». Фарисейским формулам Вышинского и стандартной жвачке Молотова в международной дипломатии Кремля он противопоставил до наготы обнаженный стиль практического циника — «мы, конечно, враги друг другу, но давайте торговать — торговать в политике, торговать в экономике, торговать даже в совести». И послесталинская дипломатия сразу вышла из тупика: Корея, Индокитай, Югославия, Австрия, Женева, Индия, Бирма, Афганистан, Египет, Федеративная Республика Германия — это только первый этап многообещающей «торговли» Хрущева».