Чтение онлайн

Местный клир, доселе живший полудремой размеренного спокойствия, внезапно очутился в центре водоворота по имени Сергий: новый архиерей требовал чуть ли не с каждого батюшки полный отчет по службе и доходам, завел моду к общим собраниям, пытался подружиться с властями… Пожилым, старого розлива священникам владыка Сергий казался выскочкой и карьеристом. Спокойного житья при нем и след простыл — епископ вмешивался в сугубую жизнь даже самого скромного прихода, и нельзя сказать, чтоб духовенство его любило. Нрав у архиерея был отнюдь не сладким, епископ часто взрывался и орал на провинившихся так, что даже птицы на улице недоуменно смолкали. Жаль, что мало кто видел, как епископ молится и кается после каждой такой взбучки…

Клирики не любили епископа, зато паства его обожала. После литургии в храме Всех Святых владыка долго и неспешно благословлял всех желающих, потом взмахивал рукой, покрытой сотнями поцелуев, и звал прихожан в трапезную. Выпив кружку чаю, черного и густого, как земля, владыка Сергий читал вслух из Евангелия, всегда неожиданно спрашивая у прихожан: «Поняли, что я сейчас прочитал?» Он никогда не путал имена с лицами, с первого взгляда запоминал новых людей в храме, новых священников в епархии.

Владыка не любил чинных бесед в кабинете, и если хотел поговорить с кем-то из священников приватно, то происходило это обыкновеннее всего на кладбище, которое разбегалось от храма тесными рядами могил. Отец Артемий со временем проложил дорожку в епархиальное управление и часто сопровождал архиерея в этих прогулках. Епископ вел себя с ним запросто, и если бы священник Афанасьев водрузил на одну чашу своих личных весов советы владыки, а на другую — центнер золота, то, видит Бог, золото взлетело бы на воздух!

С каждым днем отец Артемий укреплялся в мысли, что других таких архиереев попросту нет. Даже постаравшись, трудно представить себе более нетипичного владыку.

Клиника пограничных состояний занимала внушительную территорию и напомнила мне пионерлагерь: деревянные домички корпусов прятались за тесными рядами корабельных сосен. Снег мешал сходству, не то я обязательно вспомнила бы тихий звон комаров, и липкие пятна смолы на ладошках, и ночные разговоры в бессонной палате.

Я прилипла к стеклу автомобиля, стараясь не замечать ледяного молчания Сашеньки. Лапочкин вел себя более человечно. Небрежно работая рулем, он называл клинику пансионатом и обещал, что здесь со мной сотворят чудо: выкуют из проржавленных останков улучшенную и дополненную версию. Одну из Алешиных сотрудниц волшебные здешние доктора поставили на ноги всего за месяц, хотя у нее тоже был кризис на почве несчастной любви. Диагноз Лапочкин поставил самостоятельно.

Запарковавшись у главного корпуса — два этажа, обкрошенные колонны и окна с цифрами из пластыря, — сродственники синхронно вылезли через передние двери. Сашеньке, судя по усталому межбровному залому, до смерти хотелось от меня отделаться, но она сдерживалась при муже. Зато я получила некоторые представления о том, что чувствуют обрыдшие старички и тяжелые больные, сбагренные родней под врачебный присмотр.

Между прочим, я вовсе не просила Лапочкиных сдавать меня в эту переосмысленную психушку: просто мне было некуда пойти в ту ночь. Вот почему добрый и конструктивно мыслящий Алеша, распрощавшись с последним свадебным гостем, немедленно созвонился с АОЗТ «Роща». Поутру, вместо того чтобы нежиться на шелковых простынях с молодой женой, Лапочкин повез меня к соснам, лечить нервы. Зачем с нами потащилась молодая жена, мне, честно говоря, непонятно — разве что она боялась оставить нас наедине? Зря боялась, потому что сердце мое все так же сладко выло о Кабановиче…

Лапочкин пошептался с кургузой медсестричкой, и нас тут же повели в приемную. Директриса АОЗТ «Роща» лично беседовала с каждым гипотетическим пациентом. Алеша сказал, чтобы я не волновалась, он будет ждать столько, сколько потребуется. Бедная Сашенька!

Секретарша, пожилая и жилистая, как плохо вычищенная говядина, любезно поинтересовалась, имеются ли у меня денежные средства для оплаты результативного лечения? Средства были — за все платил великодушный Лапочкин. Секретарша удовлетворилась моим унылым кивком и сама тоже кивнула — в сторону роскошной двери из темного дерева.

Кабинет директрисы был обставлен с претензией на домашний уют. Иначе непонятно, с какой целью очутились здесь пухлые кресла, шторы в бантиках и волосатый ковер, на котором ботинки оставляли грязные впадины. Вместо привычной синевато-белой лампы дневного освещения тут красовалась легкомысленная люстра в ангелочках, и стены были шпалерно увешаны картинами, заделанными в качественные багеты. Буркнув приветствие, я вынужденно разглядывала эти картины, покуда хозяйка кабинета («Соня Сергеевна», — успела шепнуть секретарша) пила чай, по-кустодиевски вытягивая губы.

Картины, судя по всему, принадлежали разным авторам, и каждая выполнялась в принципиально несхожей технике: даже такую неискушенную ценительницу, как я, поразила широта изобразительных средств — от акварельных красок, фломастеров и гуаши до масла, черной туши и сухих карандашей. У картин имелось и сходство — как в школьных рисунках, созданных в полном соответствии с сезонной прихотью преподавателя.

Сюжеты картин были порой абстрактными, порой конкретными до бесстыдства, и в каждой обязательно присутствовали глаза, внимательно разглядывающие посетителей. Там были глаз-звезда с неровными острыми краешками и глаз-перо в пушистых ресницах, были игольчатый глаз-еж, и глаз-кораблик, где вместо парусов взметнулись выпуклые базедовы глаза всех цветов и размеров. Была глаз-рыба с плавниками, глаз-ладонь с бесконечно длинными пальцами, утекающими почти за раму, был глаз-цветок в наивных ромашечных лепестках — не хватало только глаза-птицы, какой являлся Передонову, а может, я просто не успела разглядеть абсолютно все картины. Соня Сергеевна наконец допила свой чай и смотрела на меня внимательнее картин — ее глаза были хоть и без иголок-парусов, зато желтые, как пижма: редко бывает, чтобы человеку достались такие.

— Ну и что у нас? — весело спросила Соня Сергеевна. — Какие проблемы?

Ужасно не хотелось выворачивать душу, как пальто подкладом кверху, перед чужой желтоглазой теткой. Я промычала несколько слов, из которых можно было заключить, что пациент не слишком стремится к контакту, но Соня Сергеевна отреагировала совсем иначе: «Все ясно. Кризис пока не миновал, и вы не в состоянии самостоятельно управлять своими эмоциями. Прекрасно, что не стали тянуть с госпитализацией! Заполняйте анкеточку, завтра начнем лечиться. Не желаете палату полулюкс, с раковиной и душем?»