Чтение онлайн

Артем каменел, но, пытаясь убедить Веру, сдавался чуть не на первой минуте. «Какой из тебя миссионер!» — ругал он себя и обязательно вспоминал, «подшивал» к делу слова генерала…

Если бы у спектакля имелись зрители, они непременно освистали бы Артема — разве можно быть настолько безвольным и слабым? Распустил жену и теперь страдает, в наше время непросто выжить таким чудакам… И вправду не от мира сего; впрочем, возможно, священнику так полагается?

На самом деле Артем не стал бы оправдываться даже перед самыми строгими критиками — хотя бы потому, что от игры в его действиях ничего не было. И слабым он не был, просто не хотел «вытесывать» из Веры примерную жену. Ему вообще не нравилось давить на людей, принуждать их к тому, чего люди по каким-то причинам не желали делать.

Вот и в храме отец Артемий поначалу долго не мог подойти к захожанам, он видел, что люди пришли в церковь впервые или бывают здесь очень редко, и отец Георгий еще до рукоположения благословил помогать таким, но Артему тяжело было навязываться чужой воле. Вот если бы захожане сами обратились за помощью, мечтал он… Очень не скоро научившись говорить с незнакомыми людьми, отец Артемий впоследствии искренне сожалел о потерях на этой ниве — например, в Сретенку раньше часто приходила одна девушка. Она даже не решалась войти в храм, стояла у окна. Потом пропала, хотя отец Артемий долго вспоминал ее — черная волна волос и белый плащ остались в памяти. Может, этой девушке нужна была помощь и она искала ее в церкви, а священник Афанасьев простеснялся…

В семье оказалась похожая история. Женатая жизнь была совсем не та, что предвкушалась, но он не решался говорить об этом с Верой. Ему не хотелось расстраивать ее так, как она расстраивала его.

Он мечтал о детях — жена даже думать на эту тему не желала. Артем силился рассказать ей о той чудесной жизни, которую он нашел в вере, но оба они, лингвисты-полиглоты, прекрасно знавшие не только русский, но и английский с немецким, беседовали на разных языках. Вот и получалось, что жена забивала Артему гол за голом, а он подсчитывал потери. Любовь, о которой говорил владыка Сергий, оказалась здесь плохой помощницей, и Артем не был способен даже к самой примитивной гомилетике в собственном доме.

А в чем Вера действительно была права, так это в том, как сильно Артем изменился. Он сам удивлялся себе, будто незнакомцу, и кто знает, может, он поторопился с решением? Вот и отец Георгий однажды обмолвился: «У тебя, Артем, монашеский склад».

Отец Георгий теперь не так сильно благоволил к Артему, в новом храме подбирая себе новых воспитанников. Артема он словно бы выпустил в свободное плавание, в самостоятельный полет и больше о нем не тревожился. Принять такое отношение было тяжело — Артем себя самостоятельным не чувствовал и нуждался в наставнике больше прежнего. Но у отца Георгия теперь постоянно не хватало времени.

Впрочем, Артем хорошо усвоил арифметику жизни — если в одном месте отнимется, в другом обязательно прибавится. На него дулась Вера, им пренебрегал наставник, но при этом отцу Артемию достался неожиданный приз — патронаж владыки Сергия.

Епископ и вправду приближал Артема, кругом множились неприязнь и косые взоры лизоблюдов, каких хватает в любом иерархическом обществе. Отец Артемий не переживал по поводу этого коллективного косоглазия, рассуждая, что владыка объективно нуждается в помощнике такого сорта: Артем переводил документы, письма, статьи и церковную специализацию получил самым естественным путем. Теперь между службами прокладывалась ежедневная прослойка епархиальных дел, они подъедали дни Артема до последней крошки.

Когда рука отыскала в холодном чреве почтового ящика открытку с вызовом на первую семинарскую сессию, отец Артемий, честно говоря, расстроился. Ему не хотелось и на День оставлять обычную свою жизнь, а тут речь шла почти о целой неделе. Почему-то Артему казалось, что в эту самую неделю в епархии случится нечто важное… Эти мысли прогонялись не без труда.

Вера выслушала новость сдержанно, не было, впрочем, похоже, чтобы она обрадовалась отъезду мужа. В последние дни Вера почти переехала на работу — во всяком случае, дома она проводила теперь только ночи.

Простились по телефону, отец Артемий и не мечтал, будто Вера поедет его провожать — какое там… Жена стыдилась показываться с Артемом на людях: род занятий легко угадывался, даже если отец Артемий был не в «спецодежде», а в мирском платье. Вере хватило нескольких таких случаев, чтобы отказаться от совместных выходов.

Артем порой вполне серьезно размышлял о том, где находится настоящая Вера и что делает рядом с ним эта строгая женщина. Глаза у новой Веры из голубых стали серыми, словно в них добавили по щепотке пепла; пепел Вериных сигарет кружился по дому, оседал в пепельницах, саднил дыхание…

Владыка подписывал прошение об отпуске неохотно, он не любил, когда нужные ему отцы отсутствуют. «Тогда уж навести и стариков заодно», — велел, возвращая подписанную бумагу, а отец Артемий весело подумал, что архиерей охраняется от нового прошения. Впрочем, в Ойлю, правда, следовало съездить: дед недавно писал, что надо поставить новый забор.

Проходящий московский поезд бывает в Ойле по средам и пятницам — Артем вспомнил, как они с пацанами дожидались этого состава на тихом перроне. Проезжала мимо них чужая жизнь, расфасованная по вагончикам, под сердечное пристукивание глядела глазами пассажиров на скромную будку ойлинского вокзала, отыскивала стайку старух, что продавали скрипучие черно-зеленые огурцы, теплые беляшики с мясом-рисом и сладкий квас, разлитый по бидонам с крутящимися ручками…

Время переместило Артема в этот поезд, и вокзал виделся отсюда совсем обшарпанным: сквозь бреши в штукатурке здания проглядывали строительные потроха, а на перроне не было теперь ни одного мальчишки. Зато старухи все так же поднимали к окнам бидоны и далеко не сразу признали в бородатом приезжем единственного внука Афанасьевых.

Артем тоже не узнал Ойлю — городок так сильно зарос травой, что походил на заброшенный пустырь, но рядом с их старым домиком вовсю кипело строительство коттеджа из нарядного красного кирпича.

«Новый директор комбината», — объяснил дед, когда они сидели за ужином. Бабуля теперь почти не вставала и сразу, с порога, попросила Артема сходить к соседям, забрать какое-то одеяло. Артем кинулся выполнять просьбу и только на пороге соседском догадался, что бабуля хочет им похвастаться. Значит, с ней все не так плохо, утешал он себя — когда люди хвалятся перед соседями, им есть для чего жить.

И дед и бабуля много спрашивали о Вере, но, к счастью, времени для откровений у Артема не было — пробыв в Ойле меньше двух дней (большая часть которых ушла на возню с забором), впрыгнул в очередной московский поезд.