Чтение онлайн

Владыка Сергий едва ли не с первых дней на кафедре принялся перекраивать оставленное наследство: совался с проверкой едва не в каждый приход, требовал отчетности, жестоко наказывал за воровство: кому ж такое понравится? Впрочем, нравилось не нравилось, но вслух почти никто не роптал, только ворчали за глаза. Внешне все было безупречно, с соблюдением строгой субординации, которая исключала прямую конфронтацию или демонстративное неподчинение (вот и еще одна общая с армией черточка). Стиль общения епископа и клириков не менялся: строгость одной стороны, покорность другой и множество недоговоренных обид за кадром.

…Темноту за окном словно разбавили молоком, и выглядела она не такой безнадежно-густой, как раньше. Унылая ноябрьская ночь быстро перерождалась в унылое ноябрьское утро. Артем держал смятую газету в руках и думал, что только строгая субординация мешает позвонить епископу прямо сейчас. Хотя владыка однажды обмолвился, что в серьезных случаях можно звонить ему в любое время дня и года: «Я редко сплю больше трех часов за ночь»… Сейчас вообще, наверное, не спит.

Клевета клевет и навет наветов, но не получится, упрямо думал Артем, никто не поверит в такую мерзость. Сам он морщился от каждой строчки, хотя привык с малолетства верить написанному: его любимые книги почти всегда говорили правду.

Вере показалось, что Артем внимательно изучает заснеженный индустриальный ландшафт, но в самом деле он его не видел, ему нужна была всего лишь подпорка для невидящего взгляда. В такие минуты глаза любого человека смотрят в собственную душу.

— Темушка, ты уже уходишь? — ласково спросила Вера. Заметила пачку распухших газет и вздохнула, как перед прыжком в воду: — Я не знала, как тебе сказать…

— Вера, как ты могла? Клевета, ложь, мерзость, все только чтобы опорочить владыку…

— Это для тебя он владыка! — выкрикнула Вера. — А для нормальных людей преступник! Ты ничего не знаешь, тут весь город на ушах стоял. Подожди, вот скоро комиссия из Москвы приедет, будет разбираться с вашим Сергием.

— Владыкой Сергием, — машинально поправил Артем.

— Ой-ё-ёй, — издевательски запричитала Вера, — подумаешь, владыка морской! Пед он и есть пед!

— Вера, поверь мне, пожалуйста, а не своим информаторам! Ты ведь мое дитя под сердцем носишь, уж прости за высокий стиль! Ради меня откажись от своих слов, дай опровержение!

— А с фактами что будем делать? Они, знаешь ли, говорящие… Мальчик, который давал показания — Саша Гавриленко, ты читал? — чистая душа, а твой Сергий его… Я даже говорить об этом не могу!

— Я не верю, — сказал Артем. — Я не могу поверить в этот бред, понимаешь? Если бы что… Я бы знал, и другие знали бы. Он же весь на виду, как… как комната с незашторенными окнами… Не верю!

— Не хочешь — не верь! — окрысилась Вера. — У тебя вся жизнь: верю — не верю. Станиславский!

Не повезло Вере с мужем, всегда ему требовалось больше, чем с лихвой хватало остальным. Артем стремился к подлинной вере и обходиться тем же самым словом с прописной буквой вначале не мог. Или не хотел, что по большому счету одно и то же. Вера горько усмехнулась, вспомнив любимую шутку своего брата: «Счет всегда бывает только один — гамбургский!» Смешно.

Кто же знал, что жизнь так быстро повернется спиной и, как ни бегай, ни заглядывай ей в лицо, ничего не увидишь. Подставив ладонь под неистовствующий кран, Вера старалась сосредоточиться на маленьком мягком водопаде, от которого немела кожа, а в это время в комнате Артем взялся руками за виски, которые просверливала боль — тягучая и длинная, как копье африканца. Верины слова молоточками стучали по голове, хотя сама она давно закрылась в ванной и включила до отказа воду.

Мне было жаль престарелую чашку с отбитой ручкой. Может быть, она испытывала фантомные боли, как человек, лишившийся руки?

Сашенька застыла у окна, и странно, что после услышанного я думала о чашкиной беде.

— Ты ни о чем не хочешь спросить?

Голос резкий и слишком громкий для ночи. И я действительно не хотела ее спрашивать. Я только сказала: похоже на дешевый латинский сериал, страстные клише которых оккупировали все телеканалы.

Тогда сестра принялась рассказывать — без всякого понуждения. Разглядывая фарфоровую подругу по несчастью, я покорно слушала Сашенькины откровения и одновременно с этим вспоминала наше детство. Воспоминания стали декорациями к словам сестры, и я прикрывалась ими как щитом.

…Сашенька невзлюбила Кабановича с самого начала, и Кабановича это ужасно задевало, поскольку он, напротив, взлюбил ее с того же самого начала…

…Мы с Сашенькой набираем в горсточки чернильные ягоды паслена. Вязкий паслен нам не нравится, но он растет прямо под стенами бабушкиного дома и должен быть собран…

…Кабанович будил ее на рассвете телефонным шепотом, когда я еще спала, и страстно желал спокойной ночи, пока я была в ванной…

…Сашенька лежит в веревочном гамаке, похожем на большущую авоську. Гамак распят между двумя старыми яблонями, и загорелые ноги сестры оказываются выше головы. Длинные узкие ступни с маленькими пальчиками, после хождения босиком ставшими золотисто-смуглыми, как крохотные картофелинки…

…Она уступила ему случайно, почти против воли. Я уехала с мамой на рынок, помнится ли мне этот день? Кабанович пришел без звонка, и Сашенька открыла ему двери. Дальше — черные квадраты, временные выпадения, долгие многоточия…

…Сашенька сидит на заборе, свесив ноги поверх горячих досок, и дразнит мальчика Вовку из соседнего дома. Когда Вовка пытается огреть ее вицей, я выбегаю из калитки, а противник улепетывает в родной огород. Один мальчик против двух девочек всегда в проигрыше…

…Тогда у Сашеньки вовсю полыхал роман с Лапочкиным, и, конечно, по сравнению с Алешей Кабанович теряет даже те немногие достоинства, которые у него имеются. Впрочем, этими достоинствами он обязан низкому уровню развития: Кабанович проделал минимальный путь от животного к человеку, что и позволило ему сохранить в себе примитивные инстинкты…